|
Иссык-Куль.
|
к содержанию |
Утром вместо меня в сарае проснулся плоский, застывший, почти окаменелый отпечаток бетонного пола. 5-30 утра, больше такого "сна" я вынести не смог. Мертвенный каменный холод диффундировал в меня приблизительно на половину глубины тела, ныли кости и суставы, с трудом обретая положенную им подвижность. Я привстал, с завистью поглядел на мирно спящего Главного, на тугие округлости надувного матраса под ним, позавидовал ему черной завистью. "Как ему карашо, как ему вкусно, зольдатику"... Совсем уж я было собрался застонать, запричитать, закряхтеть, заохать жалобно насчет нытья в костях и моей нелегкой "бетонной" доле (в злорадной надежде разбудить Главного), как вдруг поднял глаза чуть повыше, и - Ба!..
Вместо унылого двухсуточного дождя - лучистый солнечный свет и необозримые просторы! Не сходя с места, сквозь пустые стены нашей сарайки были великолепно видны могучие горные склоны, подступающие к берегу. Вершины обрезаны контуром бетонной крыши сарайки. Задышав полной грудью и забыв про нытье в костях, я выскочил из сарайки и, запрокинув голову, принялся их рассматривать. Снег! В косых лучах утреннего солнца горы искрились, переливались и сверкали. Ослепительные пики и стены на самом верху под сплошными снеговыми шапками на фоне синего неба, затем извилистые снежные языки и космы чуть пониже, а еще ближе к озеру горы казались покрытыми тонким слоем ярко освещенной сахарной пудры, ночного инея, сквозь который кое-где проступали голые камни. Все это широченное гигантское белое великолепие обрывалось на уровне 300-400 метров над водой, уступая место некрутым каменистым склонам с контрастной игрой теней в косых лучах, с глубокими фиолетовыми складками-ущельями, еще не тронутыми утренним светом, в которых кое-где угадывались темные кроны легендарных тянь-шаньских елей. Похоже, ночная туча, повиснув нижним краем как раз на этой высоте и окутав собою горы, им к утру без остатка, превратившись в белый сверкающий покров. Через полсекунды я, переварив это первое впечатление, уже был готов воспринимать дальше. Повел взглядом вдоль берега - и новая порция восторгов. Кое-где извилистая линия далеко вдавалась в зеркальные воды Иссык-Куля, и в них полупрозрачными отблесками отражались беспокойные очертания снежных склонов. Ухх! Ну и наконец - взгляд на противоположный берег. Сначала даже мгновенное разочарование... Темная, слегка горбатая, невыразительная полоска берега в далекой дымке, пятьдесят километров отсюда. И лишь секунду спустя глаз начинает различать высоко над нею едва проступающий из пространства трудноуловимый неровный контур, который венчается цепочкой бело-золотистых снежных шапок, дрожащих на пределе резкости человеческого зрения. И так - по всему берегу. Стоит посмотреть в любое место, где на первый взгляд нет ничего кроме бескрайней водной глади, и через несколько секунд над нею начинают проступать эти полупрозрачные очертания далеких гор, над которыми висят в пространстве, не касаясь воды, такие же снежные главы. Размеры озера - сто пятьдесят километров на пятьдесят - и от нашей сарайки был виден почти весь берег - величественный нереальный горный силуэт, опоясывающий водную гладь.
Воистину, иногда справедливость настигает нас и на земле. После двух суток путешествия под мерзким нескончаемым дождем вдруг такое великолепие светлого утра. Возвышенное звучание пейзажа настраивало на патетику, благодушие и человеколюбие. Оставив Главного мирно дрыхнуть на мягком надувном матрасе, я вновь и вновь оглядывал вереницу горных склонов на нашем берегу, зеркальную водную ширь озера и прозрачные силуэты горной цепи на противоположном берегу. Я бегал среди кустов и каменистых осыпей, стараясь найти место с наилучшим обзором. Душа пела с замиранием, хотелось летать, плакать слезами счастья и дарить леденцы маленьким детям.
Главный проснулся естественным путем минут через двадцать, вылил на меня полновесную чашу своих собственных восторгов, потом мы еще пару минут переживали совместный восторг сообща, и лишь затем перешли от пищи эстетической к пище плотской - все тем же невыразительным консервам мурманского минтая.
В разгар битвы с мурманскими консервами нас навестила комендантша всего этого богоугодного заведения - то ли обходя вверенную территорию, то ли возвращаясь после утренних испражнений. Вопреки мнению вчерашнего дедушки-сторожа, комендантша оказалась милейшей славянской женщиной лет пятидесяти с развитыми материнскими инстинктами. Оглядев нас, мокрых, стылых и голодных, она всплеснула руками, запричитала, прониклась и растаяла. Далее последовала череда заманчивых предложений - ночевка с теплом помещении, бесплатный завтрак-обед-ужин единовременно и обещание незамедлительно уволить дедушку-сторожа к чертовой матери. После краткого совещания мы, однако, от всего отказались. Ночевка означала потерю целых суток, комплексного завтрака тоже нужно было ждать еще часа два, а в ногах и в головах наших уже пульсировал километровый зуд нового дня, хрустальные снежные склоны в пронзительно-прозрачном воздухе заставляли подпрыгивать на каждом шаге и звали в путь безотлагательно. На прощанье мы даже высказались за продление трудового соглашения пансионата с дедушкой-сторожем, проявив всемирную солидарность пьющих людей.
Это был, пожалуй, самый курортный день из всех. Идеальная велосипедная погода - солнечно и прохладно, дорога гладкая и ровная, со всех сторон эстетическое великолепие, близость водной поверхности усиливала черноморский эффект. Апофеозом стал поселок Чолпон-Ата, этакая киргизская Ялта. Как и положено курортному поселку, всей своей планировкой он развернут лицом к берегу, и сбегающие вниз улочки напоминают крымские. Вдоль берега самый настоящий пляж с разноцветными зонтиками, впрочем, пустынный - погода все-таки не располагала к купанию. Для полноты курортной картины по улочкам толкались праздные люди, играющие в "летний отдых у моря". Рабы стереотипов вышагивали в шортах и сандалиях при температуре в тени меньше двадцати градусов, посинелые коленки в ляжки в мурашках. Иногда оказывается невозможным сломать устоявшееся представление - раз приехали на курорт, надо ходить в шортах. Такие же синие коленки и ляжки в мурашках я позднее неоднократно наблюдал в Крыму на майские праздники.
Главный, заразившись общим курортным настроением, начал вдруг лихорадочно агитировать меня искупаться в озере. "Тём, Тём, ты чо, это ж такой шанс! Больше, может, и не будет! Когда ты еще искупаешься в Иссык-Куле - жемчужине Средней Азии, а? Детям своим будешь рассказывать!". Прогноз оправдался лишь частично. Действительно, шанса больше не представилось. А вот что касается детей - оные с тех пор успели появиться, достигли более-менее сознательного возраста, однако про купание в озере Иссык-Куль меня пока не спрашивают. Разумеется, мы в нем все-таки поплавали, хоть и без удовольствия - все-таки холодновато. Интересное впечатление оставляет тамошняя вода: набираешь в рот, и первое впечатление - "Да она же пресная!" - и лишь секунду спустя начинается понимание, что пресная-то она может и пресная, а пить ее все равно нельзя. Недаром на карте обозначено "Иссык-Куль (сол.)".
После купания Главного обуяла какая-то дополнительная бодрость и решимость, и он начал всерьез рассматривать возможность рвануть напрямую от Чолпон-Аты через два хребта прямо в Алма-Ату. Злую шутку с ним сыграла уже известная карта "Иссык-Куль - жемчужина...", на которой была обозначена умирающим пунктиром какая-то козья тропа, прихотливыми извивами пересекающая Заилийский Алатау и Тенгей-Ала-Тоо.
- Да фигня, Тём, тут всего-то пятьдесят километров по прямой, неужели не прорвемся? Да на себе зверей перетащим!
Слава Богу, этот увлекающийся энтузиаст хоть не договорился до такого кощунства, как "в крайнем случае бросим зверей". Но и без того мне пришлось приложить некоторые усилия и на полном серьезе отговаривать его от этой затеи, приводя аргументы и выдвигая доводы. Удалось не без труда. Будущее показало мою правоту, но об этом - на последних страницах повествования.
Поселок Григорьевка, следующий после Чолпон-Аты, встретил нас разливным пивом возле автобусной остановки. Запоздало отметили вчерашний день рождения, по две кружки каждый с мантами на пару (уточняю - не м_е_нтами, а м_а_нтами). И тут вынужден констатировать, что киргизский общепит и в подметки не годится узбекскому. Плов - серое месиво без доли фантазии, лагман - обычная вареная вермишель вместо вручную нарезанной лапши из тщательно раскатанного теста, ну и так далее. Одни только манты более-менее соответствуют своему гордому имени.
В этот курортный день мы много и с удовольствием вступали в контакт с цивилизацией. Кроме упомянутого пива, к контактам отнесу также: покупку наконец-то куска мыла банного вместо утерянного под Шамалды-Сай, покупку мною киргизского национального колпака в Чолпон-Ате, покупку Главным меховых тапочек с национальным орнаментом там же, а также отправку ритуальной телеграммы некоему Субботе. Дело в том, что наш одногруппник Суббота еще в Москве известил нас о своем решении сочетаться законным браком и назвал дату торжества, которая как раз приходилась в разгар нашего путешествия. И мы все время экспедиции считали дни до этой свадьбы, а по вечерам коротали время в палатке, придумывая разнообразные варианты поздравительного текста. Следует отметить, что этот наш Суббота женился не впервые, да и в принципе заслуживает отдельного цикла новелл за свои фантастические успехи на альковной стезе, поэтому окончательный вариант текста хранил на себе печать нашего саркастического отношения к брачным отношениям вообще и Субботинским в частности. (Как выяснилось много позже, сарказм наш оправдался лишь отчасти). Итак, вот этот текст, поражающий телеграфной краткостью, спартанским лаконизмом и эзоповой выразительностью: "ПОЗДРАВЛЯЕМ ОЧЕРЕДНОЙ СВАДЬБОЙ ТЧК ВЕЛОТУРИСТЫ". К сожалению (а может и к счастью) телеграмма эта так и не дошла до адресата, бесследно растворившись в тысячекилометровой паутине телеграфных проводов, опутавших одну шестую. Кроме того, впоследствии выяснилось, что в ходе путешествия мы сбились в счете времени, и отослали телеграмму на сутки позже.
А еще этот день запомнился мне удивительным перекосом в сознании тех местных жителей, с которыми нам довелось общаться. Все они исходили из той неоспоримой аксиомы, что велотуристы (как и любые белые люди вообще) появляются на берегах Иссык-Куля исключительно для поиска и сбора конопли. Любые иные версии им просто не могли прийти в голову, и отметались с порога, а наши растерянные оправдания вызывали лишь скептические ухмылки и понимающее покачивание головой - мол, давай-давай, заливай. Никакие наши слова про красоты природы и искренний интерес к людям, никакие рассказики про Бухару и Самарканд не могли поколебать твердокаменной убежденности аборигенов, что мы только пару дней назад слезли с поезда во Фрунзе, и теперь рыскаем по побережью в поисках конопли. Таков порядок вещей в подлунном мире: солнце восходит утром и заходит вечером, снег выпадает зимой и тает летом, белые люди приезжают только за коноплей. Они приезжают на машинах, на поездах, на ишаках, на лошадях, пешком, наконец. А теперь вот, оказывается, объявилась и новая разновидность белых людей, приехавших за коноплей - велосипедисты. Случись тогдашнему президенту Северо-Американских Соединенных Штатов Рональду Рейгану появиться на берегах озера Иссык-Куль - и то местные жители сочли бы, наверное, что этот представительный старик шуршит тут на предмет анаши вместе в представителями госдепа и неграми-охранниками из морской пехоты.
К концу дня у Главного началась какие-то непонятные проблемы с переключением передач, цепь слетала и волочилась по земле, темп упал, настроение наше вновь испортилось. На ночь остановились в крайней восточной точке Иссык-Куля - возле поселка Тюп. В двадцати километрах южнее, на противоположном берегу, виднелся белым пятном город Пржевальск. На тот момент прошло лишь два-три месяца после нашего предварительного распределения в МАИ, и Пржевальск, как ни странно, также входил с число возможных мест распределения наряду с известными монстрами ракетно-космической индустрии. Разгадка заключалась в расположенном на Иссык-Куле полигоне для испытаний подводных ракет и торпед.
После того как солнце скрылось за прибрежными горами, наступило полное безветрие, на землю опять сошла холодная синяя мгла, а из неглубоких ущелий выползли облака тумана. Наша с Главным ленивая дискуссия по поводу плюсов и минусов гипотетического распределения в Пржевальск постепенно затихла, застывая в холодном воздухе и медленно сходя на нет.
|
|
Предпоследняя.
|
к содержанию |
Следующий день оставил у меня лишь дрянные и невзрачные воспоминания, несмотря на хорошую погоду. Дорога, покинув Иссык-Куль, потащилась вверх вдоль пологой скучной долины, обрамленной отрогами Кюнгей-Ала-Тоо. Несколько километров темно-зеленые ели еще разнообразили эти склоны, но затем исчезли и они, оставив нам для созерцания лишь монотонные желто-серые осыпи. Качество дороги резко ухудшилось, как это обычно и бывает на границах областей, а тем более союзных республик. Асфальт совершенно исчез, вместо него потянулась унылая пыльная полоса слежавшегося гравия с сыпучими обочинами. Совершенно неподходящее покрытие для нежных полугоночных шин диаметром 32 мм (а про велосипеды BMX в те годы мы еще и слыхом не слыхивали). Наши несчастные звери судорожно вздрагивали на этих камнях, неуклюже и мучительно подпрыгивали, разбивая нам промежность своими седлами и обреченно звеня готовыми лопнуть многострадальными спицами. У Главного усугубились проблемы со звездочками и передачами, и каждые пять-десять километров он, привставая на ответственном подъеме или преодолевая предательскую гравийную россыпь, вдруг со скрежетом проваливался педальной ногой в пустоту, в очередной раз разбивал себе промежность и с воем отчаяния сползал со зверя. Свалившаяся цепь бессильной членистозвенной змейкой волочилась по пыльному иссохшему гравию. Мат-перемат, и можно было несколько минут постоять и сочувственно поглазеть, внутренне радуясь вынужденной паузе.
А еще в этот день дорога запомнилась овечьим дерьмом. Осень уже настойчиво стучалась в двери, и чабаны с верхних пастбищ гнали вниз несметные овечьи отары, покрывая гравий экскрементами этих парнокопытных. Вообще-то такие отары встречались нам и раньше, но в этот день их было что-то особенно много. Как увидишь впереди на дороге это шевелящееся бело-серое месиво - все, приплыли. Пауза на четверть часа. Неторопливый безмозглый поток животной вони лениво обтекает со всех сторон под монотонное блеяние, и разогнать эту толчею грязный клочьев шерсти и глухо стучащих рогов нет никакой возможности. Вместо этого лучше предаться странноватому, примитивному до идиотизма развлечению: сказать какому-нибудь барану "Бе-ээ!" Ответное "Бе-ээ" следует мгновенно, и совершенно тупой взгляд ничего не выражающих масляных глаз с красными веками. Даже удивительно, как сильно может раздражать такая животная тупость в сочетании с собственным нетерпением ехать дальше. "Баррран, блин!!!" - "Беее!" - "Ну ты, блин, барран!!" - "Беее!" - "Ну и баррран!!" - "Беее!" - "Овца е###я!!!!" - "Бееее!". Захватывающий диалог, в который погружаешься, все более сатанея. Странно, что в Библии термины "телец" и "агнец" имеют такое положительное, временами даже трогательно-трепетное звучание... Зато вот пастушьи овчарки, которые без устали носятся вокруг отары с чувством многократного умственного превосходства, производят куда как более приятное впечатление - здоровенные лохматые псины, с легкостью летящие вверх по камням гигантскими прыжками. Все видят, все понимают, и без малейшей команды пастуха загоняют заблудших скотов куда положено. Ну, а уж будет команда отдана - разорвут на фиг.
Во второй половине дня мы достигли водораздела Иссык-кульской котловины и бассейна реки Чарын - слабо выраженного безымянного перевала высотой под 2000 метров. Впереди открывалась неоглядная, слегка наклоненная плоская казахская степь, а за спиной осталась Киргизия. И тут зажмурьтесь, противники патетики, отвернитесь и перелистните, ибо ниже пойдет беззастенчивый дифирамб этой стране. Итак, Киргизия, страна - очарованный сон. Сон, в котором снежные вершины тихо отражаются в зеркальной бирюзовой водной глади, где вздымаются нагромождениями враз окаменевшего гнева скалистые обрывы и где раскинулись в холодном молчании пустынные горные долины, по которым заунывный ветер гонит волны колеблемых трав. Сон, в котором дико ревут среди гранитных стен бурные пенистые потоки, где грохочут феерические каскады водопадов под радужным облачком брызг и где косматые облачные языки лениво сползают с мокрых склонов. Очарованный сон, в котором снег искрится розовыми иглами в лучах рассветного солнца, где среди сочной травы тихими видениями бродят под дождем промокшие лошади, понуро опустив головы и лишь изредка встряхивая гривой, где вьется из юрты уютный дымок и где заезжих туристов кормят бараньей нижней челюстью с губами. Плата за просмотр этого очарованного сна - зубовный скрежет на подъеме и дрожащий стук зубов под мокрым снегом, просоленная литрами пота майка и посиневшие от холода до бесчувствия руки, и долгие-долгие-долгие часы терпения. Уверяю вас - плата более чем умеренная.
И тут противники патетики уже могут снова открыть глаза, а я с трудом переключаюсь на будничную рутину. На казахской стороне нас ожидала однообразная скучная степь, ровный ветер, покрывающий безлюдные просторы и одинокий пыльный шлейф, остающийся от двух велосипедистов посреди плоской бесконечности. Если бы не очертания отрогов Алатау, картина не отличалась бы от классического казахстанского пейзажа, наблюдаемого из окна поезда на протяжении двух суток.
Первый значительный населенный пункт на казахской стороне - райцентр Кеген. Мы вкатились в него уже вечером, наперегонки с последними минутами перед закрытием местной столовой. И - нет, это уже не Рио-де-Жанейро! - окончательное возвращение из азиатской гастрономической сказки к суровым реалиям советского бытия: слипшиеся серые макароны и тон к ним котлета, основным компонентом которой являлся хлебный фарш. Плюс компот из сухофруктов. Обед стопроцентно совпадал с меню студенческой столовой МАИ, что ввергло экспедицию в уныние. Да и сам поселок оптимизма не вызывал - хаотично разбросанные кирпичные и саманные халупы, недостроенные или полуразвалившийся железобетон, ржавые скелеты самодвижущихся экипажей и вонь солярки. Очень похоже на степные поселки в Калмыкии - то же полнейшее нежелание внести хоть толику старания и ума, то же наплевательское отношение к загаженной по максимуму окрестности, та же планировка без всякого учета рельефа. А впрочем, какой там рельеф. В степи вся мерзость техногенной цивилизации проявляется особенно отчетливо - никуда ее не спрячешь, никаким лесом она не зарастет и никакой песок ее не засыпает, вот она, вся на виду, наблюдайте откуда хотите.
На ночь остановились, как и в Калмыкии, возле каменных оград мусульманского кладбища - веселого раскрашенного игрушечного городка с башенками, домиками, марочками и стеночками. Хоть какое-то преткновение для сознания, растерянного в своем одиночестве на фоне степи, как пришпиленная бабочка в коллекции.
На следующий день дорога, слегка уйдя вверх, вывела нас на пологий, едва заметный перевал Кегенский, и тут начался удивительный урок пространственной географии, неправдоподобно-наглядный и захватывающий все существо. На север и восток, насколько хватало глаз, расстилалась бескрайняя степь, с едва заметными кое-где светлыми точками - кошарами или МТС, слегка разрисованная исчезающе-тонкими линиями проселочных дорог. К югу эта степь, ничуть не теряя в своей неохватности, слегка поднималась наклонной плоскостью и упиралась в подножия отрогов Заилийского Алатау, и там светлые пятнышки поселений встречались почаще, а кое-где были различимы и прорезающие степь русла пересохших рек. И наконец на юго-востоке, не пределе видимости возвышались голубоватые силуэты колоссальных далеких гор. Здесь можно было бы объяснять понятия "географическая карта" школьникам младших классов. Все было видно на десятки километров вокруг, и мы без труда находили на карте видимые населенные пункты, горы, дороги и реки. Вон то белое пятно вдалеке, посреди едва видимой степи - это райцентр Чунджа, до него 50 километров. А вон те селения, бисерные россыпи домиков у подножия гор - кишлаки Узунбулак и Жылысай, соответственно 15 и 20км отсюда. Ну, далекие, едва различимые горы мы классифицировали не иначе как массив, примыкающий к Хан-Тенгри (6995) на расстоянии более 100км, возле самой китайской границы.
Полнейшая прозрачность воздуха, удивительное, пьянящее чувство подвластности и доступности пространства, совершенно неведомое нам, равнинным лесным жителям, стиснутым строениями и близким горизонтом. Вот она, оказывается, какова бывает, наша планета - распахнутая ширь до предела зрения, на фоне которой теряются, едва различимые, целые райцентры. Хотелось глубоко дышать широкой грудью, орать и дурачиться (а на самом деле, повторюсь, славить Господа своего, но - неосознанно).
Километрах в сорока от перевала Кегенский расположено еще одно чудо природы - Чарынский каньон, наш казахстанский ответ американскому Большому Каньону в штате Колорадо. Ровная сухая степь прорезана впечатляющей впадиной глубиной несколько сотен метров, которая разверзается перед путником совершенно неожиданным провалом. Еще за пару минут велосипедного пути до каньона ничто не нарушает однообразно-монотонного течения плоской степи, раскинувшейся во все стороны. Можно стоять на расстоянии триста метров от края каньона - и не подозревать о его существовании. И вдруг дорога взбегает на очередной холмик - и хочется отскочить, отшатнуться и на всякий случай вцепиться руками во что-нибудь твердое и надежное. Циклопическим ковшом выбраны кубические километры грунта прямо под ногами, земная твердь обрывается куда-то в бездну крутыми террасами, а взгляд упирается в иззубренную красно-коричневую противоположную стену, которая уходит вниз параллельной вертикалью, и кажется, так близко - рукой подать. Отчетливо видны волнистые геологические слои, то светлее, то темнее, то более твердые - выпирающие наружу, то менее - выветрившиеся и раскрошившиеся. Слои эти образуют в своем чередовании ребристые волны поперек обрывистого склона. Кое-где высятся вертикальные столбы-останцы, отстоящие от скальных стен гигантскими перевернутыми сталактитами. Снизу весь каньон заполняется глухим гулом, и лишь секунды спустя взгляд останавливается на извилистой ленте реки Чарын, сверкающей в своем, кажущемся сверху неторопливым, беге. Нож прорезал пирог насквозь, почти не повредив его ровную поверхность.
По восточной стене каньона дорога спускается исключительно крутым и извилистым серпантином, нервы на взводе от опасной дороги и необычного пейзажа - все глубже погружались мы в каменную щель, все ближе подступали друг к другу отвесные каменные стены, все тревожнее нависали над нами эти обрывы, бастионы и замки гигантского замка. Внизу возле моста через клокочущий поток, в нижней точке неподвижного застоявшегося зноя, обнаружили жутковато-впечатляющее свидетельство человеческой опрометчивости - многометровую многолетнюю автомобильную свалку. Дело в том, что подъем на западный край каньона проходит не серпантином, а единым прямым отрезком длиной три-четыре километра, который крутой диагональю пересекает склон. Ни поворотов, ни ровных участков. Если на этом отрезке отказали тормоза - шансы минимальны. Десятки разнокалиберных авто в свалке у подножия Чарынского подъема подтверждали эту очевидную догадку.
Последние километров двести до Алма-Аты мы добирались на попутной машине. Каюсь, дали слабину. Официальной причиной была непоправимая поломка передней звездочки у Главного и мое недомогание после холодной ночи возле Тюпа. Истинной же причиной было свалившееся вдруг равнодушие к дальнейшему ходу экспедиции и безразличие к перспективам.
Попутку ловили полдня, и наконец Аллах послал нам бортовой 53-й ГАЗон, принадлежавший, судя по надписям, Алма-атинскому управлению геологии. Экипаж этого механического корабля степей был укомплектован тремя русско-казахскими метисами, которые наглядно иллюстрировали три возможных стадии перехода от Азии к Европе. Причем (только не надо обвинений в национализме) - положение в иерархии экипажа было прямо пропорционально доле славянской крови. Руководитель экипажа был почти русский человек, лишь слегка скуластый, правда, совершенно черноволосый и загорелый до неизлечимой черноты. Подчиненный ему водила - неразговорчивый монголоидный малый лишь с небольшой европейской примесью. И, наконец, низшее звено иерархии, веселый геологический рабочий-пролетарий: плоское лицо-кирпич с щелками глаз, обветренное до твердокаменной черноты. Отмечу, однако, что при всех своих внешних различиях эта троица великолепно понимала друг друга, объясняясь по большей части лишь двумя-тремя словами. Такое бывает, когда люди долго и тесно общаются друг с другом.
Мы загрузили своих зверей и "штаны" в кузов и сами забрались туда же. Вслед за нами, хитро ухмыляясь, перемахнул через борт и казах-рабочий. Руководитель и водила заняли свои места, и ГАЗон пустился в бесконечный тряский путь по неоглядным пыльным равнинам. Причина хитрой ухмылки рабочего выяснилась мгновенно - в кузове, среди какого-то барахла и промасленного хлама, стояла большая картонная коробка, в которой россыпью были навалены бутылки с пивом "Жигулевским" Алма-атинского пивзавода. Рабочий примостился возле коробки с видом человека, которому представилась возможность с удовольствием продолжить начатое. Впрочем, и нам досталось по паре-тройке бутылок. Ничего хорошего - теплое, почти без пены, водянистое, наполовину прокисшее, удары стеклянным горлышком по зубам по причине безрессорной тряски... Дорога наша длилась часов шесть, довольно муторных и утомительных. Однообразная высохшая степь вокруг, висящий пыльный след сзади и беспощадное светило над бескрайними просторами. Казалось, ГАЗон застыл на месте, лишь из вредности содрогаясь кузовом и вызывая кислое пивное клокотание где-то в желудочных глубинах. Время и пространство остановились, степь монотонно наплывала спереди и уплывала назад, и только медленное изменений очертаний гор вдалеке слева подтверждало - мы все-таки движемся. Несколько раз я пытался заснуть, и вновь просыпался от особенно сильных приступов тряски. Основным же развлечением были выходы рабочего-казаха по малой нужде, на полном скаку ГАЗона. Коробка с пивом постепенно опустела наполовину, и казах все чаще и чаще нетвердым шагом, едва не валясь на дрожащий пол, добирался до заднего борта и мочился назад, в ритуальный пыльный след над степью. Каждый раз можно было делать ставки - насколько хватит у него врожденного чувства равновесия и ловкости степного наездника, чтобы не вывалиться от тряски через борт вместе с расстегнутыми штанами. Выпитое пиво явно не было его союзником в этой борьбе. Тем не менее каждый раз казах исправно подтверждал неоспоримую истину - советскому геологическому рабочему по плечу абсолютно все.
Наконец вместо выжженной степи начала попадаться один за другим аулы, кое-где кое-что зазеленело, пробиваясь сквозь мой усугубленный кислым пивом сон - тряский и нездоровый - и буквально километров через десять мы въехали в пригороды Алма-Аты. Вот и все.
Финиш.
|
|
Алма-Ата. Домой!
|
к содержанию |
Геодезический ГАЗон выгрузил нас на восточной окраине Алма-Аты. Вокруг был настоящий большой город, безо всякого отзвука степей, гор или скал, и мы вдруг почувствовали себя сильно не в своей тарелке. Как рыбы, выброшенные на берег, или, пожалуй, еще точнее - как рыбы глубоководные, вдруг стремглав поднятые на поверхность. Как если бы этих рыб, привыкших к отдаленному царству придонного мрака, подняли бы прямо в полосу пляжного прибоя, с толчеей плавучих окурков, пластиковых бутылок и прочего мусора в грязной пене. Подняли бы, даже не предоставив по одной минутке на адаптацию сначала в угрюмых толщах средних глубин, а потом - в переливчатых приповерхностных слоях. Вот так же и мы, выдернутые из казахского степного захолустья, вдруг очутились на широких магистралях Алма-Аты.
Изрядно прокатившись по улицам, достигли железнодорожной станции Алма-Ата-II - тоже все еще далеко не центр города, однако ж исходная точка отправления московских поездов. Билеты удалось купить на поезд, уходивший завтра в 16 с чем-то, таким образом, у нас остались целые сутки на освоение тогдашней столицы Советского Казахстана - сутки, о которых я в принципе не жалею.
Впрочем, начало было не блестящее. Оставив вещи в камере хранения, мы покрутились немного по привокзальным закоулкам, в очередной раз убедились, что узбекская кухня превосходит и киргизскую, и казахскую, и вернулись на вокзал ночевать. Возвращение происходило уже в темное время суток и воспринималось просто феерично - мы сломя голову носились на пустых зверях по обезлюдевшим неосвещенным улицам, почти не видя асфальта во мраке и лишь интуитивно пытаясь угадать его выбоины. Абсолютная игра в орлянку с судьбой, где плата за проигрыш - в лучшем случае разрыв спиц, в худшем (правда, крайне маловероятном) - перелом шейных позвонков. Пустой, лишенный томительного груза зверь воспринимался неправдоподобно легким, податливым и послушным, изумительно разгонялся даже при минимальном усилии и аж вибрировал от своей необузданной прыти в такт педалирования, когда мы шутки ради давали "стояков" на этих темных пустынных улицах. Схожее чувство легкости я испытывал ранее, когда впервые надел кеды после месяца в сапогах на военных сборах.
Ночевка на вокзале, как всегда, подарила массу ярких впечатлений, по большей части малоприятных. Что ни говори, а вокзалы в советское время были одним из кратчайших способов к постижению жизни такой, какова она на противоположной стороне агитационных плакатов. Ночные впечатления остались у меня в памяти цепочкой хитросплетений из трех сюжетных линий, весьма противоречивых и объединенных лишь единственной общей чертой - все три мешали нам спать.
Первая сюжетная линия - какое-то беспокойное семейство убогих инвалидов, живущих непонятно чем и, пытавшихся, совсем уж непонятно зачем, уехать куда-то по железной дороге. У семейства отчего-то возникали потребности в перемещении между этажами вокзала, и мы с Главным подвернулись им под руку тут как тут. Два здоровых молодых балбеса, без напряжения скакавшие по лестницам с любым грузом. Справедливости ради отмечу, что инвалиды были не слишком тяжелые, но все равно - радости не доставили. Какой-то неожиданный мотив средневековой литературной готики, шуты-карлики, паяцы-кампричикосы, Квазимодо среди химер собора Нотр-Дам - и все это вдруг в центре Азии, в окружении казахов-анашистов, на стыке великий степей и горных стен Алатау.
Вторая сюжетная линия диктовалась репертуаром коммерческого видеосалона, который скрашивал быт транзитных пассажиров. Это, напомню, была еще на заре видео бизнеса, когда в ходу были декодеры ПАЛ/СЕКАМ, и расплывчатые тени на экране перемещались под однообразный гнусавый голос переводчика с прищепкой на носу. Репертуар видеосалона был угнетающе однообразен - исключительно китайские боевики, что впрочем и неудивительно, до китайской границы не слишком далеко. И всю ночь напролет по зданию вокзала разносились гулкие удары шаолиньских монашеских посохов, треск раскалываемых нунчаками черепов, или простые и незатейливые удары по роже. Изредка непременный гнусавый голос сообщал "Сейчас я вырву твою печень, Желтый Дракон!", после чего нескончаемый обмен ударами продолжался. И так всю ночь напролет. Сказочное удовольствие.
Ну, а третья сюжетная линия, совершенно непременная - привокзальные менты. Естественно, эти милые интеллигентные люди не могли пройти мимо двух грязных оборванцев, небритых-нестриженных, со спутанными волосами в многодневных пыльных наслоениях. В общей сложности у нас проверяли паспорта раз пять-шесть, причем особенно доставалось Главному. Дело в том, что у него в паспорте стоял штамп временной московской прописки на срок до 1 сентября. А на вокзале мы появились во второй половине дня 31-го августа. И менты, проверив его паспорт вечером 31-го, с удовольствием взялись проверять его спустя пару часов, уже после полуночи, дабы уличить в качестве бомжа без прописки. На что Главный был вынужден неустанно цитировать статью какую-то "Положения о паспортной системе", согласно которой срок прописки устанавливается включительно. Менты разочарованно вздыхали и отходили в сторону. Что им за развлечение в этом - и сам не знаю. Тем более вроде славянского вида были менты-то.
Так и прошла эта ночь - среди немощных инвалидов, шаолиньских рукопашных мастеров и недалеких служителей правопорядка. До истощения психики - рукой подать. Слегка обезумев от каскада ночных вокзальных впечатлений, мы в мутной бессоннице кое-как дотянули до серых предвестников рассвета, а потом вновь отправились колесить по городу. И не пожалели. С первыми солнечными лучами в прозрачном утреннем воздухе над городом Алма-Ата начали проступать зыбкие, будто невесомые силуэты горных вершин Заилийского Алатау. Я совершенно точно помнил, что накануне никаких гор не было видно, а теперь - нате пожалуйста, почти неразличимые склоны, скрытые атмосферной глубиной, тонкие дрожащие линии ребер и отрогов, а над всем этим полуувиденным-полуугаданным - отчетливые снеговые шапки, слегка розовые в свете восходящего светила. И хотя мы уже успели за время экспедиции налюбоваться всякими горами, хорошими и разными, все равно - привыкнуть невозможно. Снова остановились посреди какой-то улицы, постояли-поглазели, раскрыв рты, и только потом покатили себе бесцельно дальше. А спустя какие-то полчаса великолепная хрупкая панорама снова растворилась в небе, скрытая смогом нового трудового алма-атинского дня.
Удивительное дело, но Алма-Ата показалась нам городом очень большим, вернее, даже огромным. Беспристрастный велосчетчик на переднем колесе Главного зафиксировал, что в тот день мы проехали по улицам Алма-Аты около шестидесяти километров, и не было этим улицам ни конца, ни краю. Правда, значительная часть площади города (на окраинах) была занята одноэтажными домиками сельского типа, с садиком-огородиком, а то и с курами. Этакая гипертрофированная кубанская станица, раскинувшаяся без конца и края по плоской казахской степи у подножия Алатау.
Второе по силе впечатление - гастрономическое. Из всех городов, встретившихся на нашем пути, Алма-Ата оказалась самым русским городом, и это отражалось в том числе в ассортименте продовольственных магазинов и столовых. С ностальгической слезой мы с Главным поглощали ряженку и коровье молоко, без счета пожирали пирожные безе, "картошка" и "корзиночка", столь любимые мною в детстве. День примитивного желудочного восторга, который затмевал все остальное.
А на третьем месте, пожалуй, всякие алма-атинские студентки, выряженные в честь Дня знаний. Прежние московские воспоминания и ассоциации с огромным трудом пробивали себе дорогу сквозь заскорузлые пыльные наслоения в сознании, и казалась слегка дикой сама мысль о том, что и мы через несколько дней уже сможем настолько интегрироваться в цивилизацию, чтобы даже со внутренней саркастической ухмылкой припоминать хиты алма-атинского модельного ряда - как обычно в провинции, все слегка наивно-карикатурное, всегда чего-нибудь слишком, а чего-то - наоборот, в недостатке. Плюс к тому к русскому провинциальному стремлению подражать Москве примешивается казахское чувство прекрасного, весьма специфическое, и европейскому платью чуждое. Тут уже какое-то подражание подражанию, а прямо выражаясь - просто пугало огородное, особенно с учетом специфики национального телосложения. Впрочем, до того ли нам:
Еще одна удивительная особенность этого города - нарочитая, напоказ декларированная многонациональность. На площадях и скверах можно было увидеть многочисленные стенды с сегодняшними газетами, и я насчитал никак не меньше пяти языков - русский, казахский, украинский, немецкий и корейский. Да-да, и корейский! Небольшие желтоватые листочки, покрытые иероглифами, напоминали о сотнях тысяч корейцев, продолжающих проживать в чуждых им безводных степях спустя десятилетия после смерти "отца народов". Остановившись на минуту возле этих листочков мы с Главным, помнится, принялись изображать лицами и жестами песню "Мы ждем перемен" известного корейского исполнителя.
В целом же об Алма-Ате остались очень приятные воспоминания. Мы не чувствовали себя чужими - пожалуй, единственный раз за все время путешествия. В отличие от Бухары, Самарканда, Ташкента и даже Фрунзе, в Алма-Ате уклад жизни скорее русский, чем азиатский. Несмотря на всю свою многонациональность и обилие казахских лиц в толпе, с целом город казался по-русски спланированным, по-русски построенным и по-русски живущим. Казахи влились в этот по-русски живущий город мощным потоком смуглых скуластых но, что удивительно, не внесли диссонанса. И поэтому сегодня, много лет спустя после нашего путешествия и после отделения Казахстана, мне представляется слегка ненормальным то, что этот весьма русский по духу город, основанный как скобелевская крепость Верный, считается чисто казахским провинциальным населенным пунктом. Да, тысячи километров мелкосопочника, каменистые плоские вершины плато Устюрт и безводные степи возле Экибастуза - это, безусловно, исконное достояние и гордость могучего кочевого народа. Но вот что касается городов типа Алма-Аты или Усть-Каменогорска - язык не поворачивается назвать их казахскими. Впрочем, что об этом...
Обратный железнодорожный путь в столицу вспоминается как почти четверо суток аскетической неподвижности. Месячное велосипедное путешествие через Азию некоторым образом изменяет отношение к окружающему. Появляется возможность не воспринимать жизнь как последовательное удовлетворение физических потребностей, следование от одной цели к другой или череду осмысленных переходов от чего-то к чему-то. Удается сутками неподвижно лежать на верхней полке, не испытывая потребностей, никуда не торопясь и ничего не ожидая. И лишь отдаленный фоном на заднем плане рисуются раскаленный плацкартный вагон, перенаселенный раза в два подсаженными леваками коренных национальностей, горячий степной воздух сквозь открытые окна в смеси с тепловозной гарью и душными испарениями пассажиров, непрерывный стрекот чужой гортанной речи и дымок анаши из тамбура.
Впрочем, что я вам рассказываю, вы ведь уже знаете - "в азиатскую экспедицию стоит съездить хотя бы ради этой четырехсуточной железнодорожной экскурсии через полстраны и обратно. Даже если просто приехать куда-нибудь в Алма-Ату на поезде и отбыть в Москву в тот же день, у вас уже останутся незабываемые впечатления, которые сильно изменят ваши представления и о стране, в которой вы проживаете, и о населяющих ее людях".
|
|
Краткий словарь жаргонных терминов из области велотуризма.
|
к содержанию |
Белла, чао - невыразимое состояние, смесь страха и восторга, которое охватывает велосипедиста при приближении гор.
Вытянуть - переключить передачу так, чтобы цепь переместилась с меньшей звездочки на большую. На задних звездочках приводит к замедлению движения, на передних - к ускорению. При движении вверх В. практически невозможно, что вынуждает производить эту операцию перед началом подъема. Ср. сбросить.
Заголодать - ощутить, что запас энергии в организме закончился. Наступает всегда неожиданно. Единственный способ борьбы - незамедлительно сожрать чего-нибудь горячего, жирного, сладкого, и побольше.
Зверь - уважительное наименование велосипеда. Возможно также "зверюга".
Кузьма Петрович - любая собака из населенных пунктов по пути следования. Обычно преследует экспедицию со злобным лаем в тщетной надежде догнать.
Лифт - такая велосипедная передача, при которой вращение передается с каретки на заднее колесо в соотношении 1:1 или близком к нему. Применяется при въезде на чудовищно крутые стенки. В стандартную комплектацию велосипеда не входит.
Лошадить - ехать существенно быстрее, чем хотелось бы остальным членам группы, и принудительно увлекать их своим примером. Обычно исп. в неприязненном контексте.
Манетка - рычажок переключения передач. В гоночных и полугоночных велосипедах традиционной конструкции расположен на нижней трубе рамы.
Натянуть на шишку - преодолеть стенку стояком, всеми силами стремясь к вершине подъема.
Не разгибаясь - способ движения в характерной позе, при которой верхняя точка задницы расположена на одном уровне с плечами. Часто применяется для того, чтобы лошадить на равнине.
Отрабатывать - ехать первым при движении против встречного ветра. Обычно выполняется поочередно всеми членами группы.
Поводок - суппорт механизма переключения передач. Различают передний и задний поводок (соответственно на передней и задней шестеренке). Поломка П. в условиях пересеченной местности неминуемо ведет к порнографии.
Порнография - способ движения вверх на стенку. Состоит в чередование пешеходных участков и отрезков, преодолеваемых стояком. Обычно свидетельствует об усталости и связанным с ней истерическим состоянием психики велосипедиста. См. Также "по черной силе".
По черной силе - только в составе метафоры "порнография по Ч. С.". Означает крайнюю степень порнографии.
Пустой - зверь, с которого сняты штаны. Дать стояка на П. - наиболее быстрый способ передвижения.
Сбросить - переключить передачу так, чтобы цепь переместилась с большей звездочки на меньшую. На задних звездочках приводит к ускорению движения, на передних - к замедлению. Возможно в любых условиях. Ср. вытянуть.
Семейный (семья) - большой универсальный гаечный ключ со множеством отверстий. Входит в комплект поставки велосипеда. Для серьезных ремонтных работ непригоден.
Серпонтий (Пан Серпонтий) - горный серпантин. При движении вверх - арена применения стояков, порнографии и т.п.
Слепая лошадь - только в составе метафоры "переть как С.Л.". То есть ехать на пределе возможного, жить только текущим моментом и не заботиться о распределении сил по дистанции. Обычно велотурист "прет как С.Л.", когда дает стояка на стенке.
Стенка - очень крутой (но обычно, к счастью, короткий) подъем. Всегда преодолевается стояком, в случае неудачи на С. неизбежна порнография.
Стояк - способ педалирования при движении в гору или (реже) при разгоне с места. Состоит в поочередном переносе тяжести тела то на одну ногу, то на другую, не опираясь задницей на седло ("въехать стояком", "дать стояка").
Стоячий - велосипедист, который едет сравнительно медленно.
Танцовщица - то же, что и стояк ("войти танцовщицей").
Тягун - длинный монотонный подъем ("взять тягуна"). См. также тягунец.
Тягунец - очень длинный монотонный подъем. Выматывает все силы.
Штаны - тип велорюкзака. В более широком смысле - совокупность багажных емкостей, которые крепятся к заднему багажнику.
Яма - элемент дорожного рельефа, представляющий собой сочетание короткого крутого спуска и последующего крутого подъема. Обычно встречается при пересечении дороги с горной рекой. Требует от велосипедиста оптимальной смелости, дабы по минимуму тормозить на спуске и при этом не упасть в нижней точке.
|
|
форум | инфо | рейтинг
