форум | инфо | рейтинг походы | карты | литература | линки походы: все, белоруссия | авторские права

Азиатская экспедиция. (Бухара - Ташкент - Бишкек - Алма-Ата) стр:  1 [2] 3  авторство, источник автор: Соломатин Артем. источник: http://www.tyomalib.narod.ru/. содержание • Маршрут. • Состав группы. • Поезд. • Бухара. • Бухара - Самарканд. • Самарканд. • Бетпак-Дала. • Ташкент. • Белла, чао! • Камчик - Пунган. • Still Loving You. • Конфликт. • Токтогул. • "Лучше страны не найдешь". • Почетный киргиз. • Ала-Бёль - Тюй-Ашуу. • Вниз! • Остров Чу. • Великий Дождь. • День рождения. • Иссык-Куль. • Предпоследняя. • Алма-Ата. Домой! • Краткий словарь жаргонных терминов из области велотуризма. Still Loving You. к содержанию Вы, читатель, проживаете себе в стольном граде на Москве-реке и, бьюсь об заклад, ни сном ни духом не ведаете, чем был так уж особо знаменит в советские годы город Андижан, областной центр Узбекской ССР, расположенный в восточной части Ферганской долины. А знаменит он был тем, что там располагался крупнейший на территории Средней Азии пивзавод, что наложило свой неповторимый отпечаток на всю Андижанскую область и раскрасило неожиданными, несравненными красками весь следующий день нашего велопробега. То есть: привычные уже голубенькие палаточки "Газ-вода на льду" начисто исчезли с нашего пути, а их место заняли встречавшиеся с завидной регулярностью пивные точки - стационарные, передвижные и даже самоходные. А кроме них - больше никакой подручной жидкости вообще, если не считать той мутной воды, которая нездорово бурлила в холерных арыках. Нет, ну можно было, конечно, останавливаться в придорожных ошханАх, просить уважаемых изготовить традиционный зеленый чай, потом ждать пока он заварится, потом попивать его неторопливо, заедая обязательной лепешкой и поддерживать неспешную вежливую беседу с уважаемыми, и постепенно все более растворяться в раскаленной липкой дремотной лени и все далее отклоняться от графика движения - этого нелепого порождения европейской рациональности: Но ежечасный зеленый чай в ошханах - не наш путь. Это не удел устремленных, охваченных и увлеченных, особенно если сквозь знойное дымчатое марево все-таки видны иногда на горизонте прозрачные фиолетовые контуры далеких гор, то со стороны Маргилана, то со стороны Намангана, как молчаливое и неотступное напоминание о "Белла, чао!". Где же выход? Вполне естественное для нормального человека решение - утолять жажду пивом - родилось, тем не менее, лишь в результате бурной конструктивной дискуссии между руководителем экспедиции и штурманом. Вы будете смеяться, но в те далекие молодые годы я был искренним противником злоупотребления алкоголем вообще, и пивом в частности, а уж в велопробегах - в особенности. И лишь припертый к стене железным напором неотразимых аргументов (типа "Сдохнешь тут от обезвоживания, абстинент х##в!"), я дал вынужденное согласие на замещение воды в организме пивом. Но только в пределах Андижанской области! И пошло-поехало! Продукция Андижанского пивзавода представляла из себя мутную непрозрачную жидкость светлого желтовато-зеленоватого цвета, с минимальной склонностью к пенообразованию, дававшую в своем бутылочном варианте стойкий осадок. Вкусом эта амброзия более всего напоминала то ли слабенькую брагу, то ли прокисший хлебный квас, каким его до сих пор изготовляют в кое-где в среднерусских деревнях путем брожения варева из хлебных корок. Впрочем, если вы, московский мой читатель, неприязненно скривились при чтении этих строк, то напрасно. Все познается в сравнении, и андижанское пиво можно было признать вполне удовлетворительным по сравнению, например, с пивом нукусским, уже упоминавшемся мною в главе "Поезд". По моим наблюдениям, за день езды по сорокаградусной жаре человеку необходимо выпить 6-8 литров жидкости. Арифметически образованный читатель может теперь легко подсчитать, сколько кружек и бутылок этого "удовлетворительного" пива влилось в наши глотки в течение того памятного дня. На наше счастье, крепость этого варева была никак не выше трех градусов, а дорога по большей части была ровная и хорошо асфальтированная. Иначе сердечко бы взбунтовалось. А так - выпил кружечки две-три и покатил по жаре, страдая одышкой и отрыжкой. Через полчаса все выветривается или выливается с потом наружу, а еще через полчаса новые две-три кружки, и цикл повторяется, и так целый день. Уже к обеду мы были веселы чрезвычайно, хоть ехалось и с трудом. Показательный эпизод случился при пересечении очередного арыка в центральной, весьма засушливой части Ферганской долины. Едва завидев мутный коричневый поток, струившийся водоворотами между обрывистыми глинистыми стенками, мы сделали "стояка" до пьяных звездочек в глазах, а достигнув цели, бросили зверей на произвол судьбы и с разбега плюхнулись в эту теплую проточную жижу. А потом долго блаженно бултыхались, удерживаясь руками за край обрывистого берега и вяло перебирая ногами в мутной болезнетворной воде. Сильно хотелось бросить все на свете и провести остаток жизни именно так - бултыхаясь и вяло перебирая ногами, не говоря ни слова, щурясь от солнца и брызг, выпуская гепатитные фонтанчики изо рта. Прекратить блаженство удалось с трудом. И вот, вылезая обратно из этой проточной канавы, я то ли уперся в твердый глинистый край берега, то ли схватился за какие-то выступающие высохшие корни - и вроде почувствовал некое невнятное шевеление под пальцами. А когда выскочил на берег, увидел как из-под пальцев с шорохом выскочило что-то живое. Подвижное гладкое серенькое приплюснутое нечто: членистые, восковой полупрозрачности клешни, суставчатый хвостик-жало, суетливый перебор тоненьких лапок: Ба! Так это же скорпионы! Мы видели их впервые в жизни, однако не испугались вовсе. Наоборот, на фоне выпитого пива появление скорпионов произвело на нас некое будоражащее действие, Главный заорал "Скорпы, Тём, зуб даю - скорпы!", и в головах наших синхронно возникли пронзительные интонации западно-немецкой группы Scorpions. А времена, напомню, были тогда далекие замшелые, и еще стояла цела-целехонька Берлинская стена, и еще висел в воздухе застылый отзвук холодной войны, и еще не были сочинены "Wind Of Changes" и "Send Me An Angel", так что выбор у нас был небогатый - мы не сговариваясь затянули лирическую балладу "Still loving you". Неподражаемая и сама по себе, она, будучи усилена андижанским пивом и впечатлением от только что увиденных шустро-суетливых скорпионов, зазвучала в мозгу с удесятеренной силой, накрепко впаиваясь в подкорку больших полушарий и обрекая нас быть своими пленниками по крайней мере до конца дня. "Time, it needs time" - завывали мы тошными голосами, натягивая на себя намоченную в арыке одежду, которая тотчас же высыхала под среднеазиатским солнцем с пугающей быстротой. "Try, baby, try!" - извергали мы с лающим тевтонским акцентом, направляясь по каменной высохшей глине к нашим зверям, оставленным на обочине. "I'm still loving you!" - изгалялся Главный, кривляясь лицом на манер пронзительного лысоватого рыжего карлика Клауса Майне. Одновременно с этим штурман экспедиции, временно перевоплотившись в тевтонского гитариста-нибелунга Рудольфа Шенкера, издавал неподражаемые трели воображаемой соло гитары. И еще на протяжении нескольких километров несравненные интонации Scorpions терзали наши души, как лезвием по нервам, невзирая на раскаленное шоссе, дыни на дороге и фиолетовые горы вдали. Время от времени эмоции перехлестывали, андижанское пиво ударяло в голову новой мутной волной, и тогда Клаус Майне снова сморщившись визжал "Still loving youuuuuu!", сжимая руками несуществующий микрофон, а Рудольф Шенкер, бросив руль, сливался со своей гипотетической гитарой. Впрочем, через полчасика изнурительная жара сделала свое дело, германские музыканты побросали инструменты и микрофоны, однако пронзительная мелодия продолжала звучать в ушах необычном контрастом с пыльным шоссе, ароматными россыпями дынь по обочинам и тонкими силуэтами фиолетовых гор на горизонте. Наконец, уже ближе к вечеру, мы подкатили-таки к Андижану. Сам город лежал в стороне от нашего маршрута, мы всего лишь заехали в придорожную ошхану, установленную на бойком перекрестке между Андижанской объездной дорогой и Ферганским трактом. Оживленный пятачок между рядами запыленных КАМАЗов-дальнобойщиков, раздолбанных ЗИЛов и ГАЗов - местных ковбоев с андижанскими, наманганскими и ферганскими номерами, и нескольких легковушек, затесавшихся сюда неизвестно зачем. Кучки веселых темнолицых туземных водителей, потные струйки из-под тюбетеек, а над всем этим - нескончаемая заунывная магнитофонная мелодия, пронзительные высокие завывания без нот и размерности, и все насквозь пронизано запахом бараньего жира, специй плова, чеснока из наваристой шурпы и еще много чего, чему не знаю русскоязычного названия. Вот оно, велосипедное счастье в концентрированном виде - после трудового дня вкусная горячая еда без ограничений. Ба! Счастье вдвойне: неподалеку от ошханы стоит традиционная уже бочка с андижанским пивом. Решение принимается мгновенно - я иду стоять в очередь за шурпой (да-да, удивленный мой читатель, в советское время очереди были и в андижанских ошханах), а Главный отправляется в очередь за пивом (ну, тут удивленный читатель уже и сам должен был догадаться - если есть очередь за шурпой, то уж за пивом-то она должна быть обязательно). Пока Главный доставал из-под амортизаторов заднего багажника складную пятилитровую канистру, между участниками экспедиции возникла дискуссия: сколько пива брать - два литра или три? Надеюсь, читатель все еще помнит, что по молодости лет я не был сторонником злоупотребления, особенно в седле. Так что сами догадайтесь - кто из нас с Главным голосовал за два литра, а кто - за три. В конце концов Главный, испустив несколько тяжелых вздохов разочарования, вроде бы согласился на два, однако прежде чем отправиться к бочке, сверкнул мне какими-то нездоровыми чертиками в глазах. И пока я провожал взглядом его фигуру в развалистой полу-умирающей велосипедной походке, неспокойно было у меня на душе. Неужто, гад-алкоголик, все-таки возьмет три? Подумал - и забыл. Окунулся в очередь за шурпой, попал в эпицентр внимания, весь в солнечных зайчиках от золотозубых аборигенов. Обычная беседа куда-откуда-едете-сколько-за-это-платят. Известие о преодолении нами перевала Камчик встречается пониманием и цоканьем языком, некоторые самые любознательные отправляются осматривать велосипеды поближе, невиданные механизмы переключения передач вызывают удивление и уважение на темных добродушных лицах. На вопросы "Сколько платят" ловко ухожу, пользуясь преимуществом в знании русского языка, а на вопросы о скорости передвижения однообразно киваю головой, имитируя сдержанное чувство достоинства. "А тридцать можете?" - снисходительный кивок головой. Ну, тридцать, ха, ну спросили, ну не смешите, ну не издевайтесь, кто ж не может тридцать! "А тридцать пять?" - такой же кивок. Где тридцать, там и тридцать пять, чего уж тут мелочиться. С недоверием и озабоченно "А сорок?" - и еще один кивок в ответ. Состроить рожу, чтобы ребята поняли: сорок уже не шутка. Вы, милые на своем ГАЗоне 51-м еще до сорока километров разгонИтесь. Вопрошающие, блин... "А сорок пять?" - а чего ж не кивнуть снова? Но это уже в последний раз, исключительно ради того, чтобы не разочаровывать аудиторию в возможностях белого человека. В конце концов, Артем Викторович, врите-врите, да знайте меру. Восторг аудитории достигает истерической пронзительности. Воспаленными умами овладевает цифра "пятьдесят", но все затихают благоговейно как перед непроизносимым именем-тетраграмматоном, не в силах одолеть психологический порог. Наконец не выдерживает самый обкуренный. "А пятьдесят?"... И тут уже, пожалуй, пора остановиться. А то восточные люди просто не выдержат психологического напряжения. "Не, земляки, пятьдесят уже никак. Если только с горы вниз". Для убедительности надо бы еще продемонстрировать наглядно. "С Камчика вниз, вот так - вжжжих!" - я лихо планирую по глиссаде ладонью вниз, рассекая знойный воздух. Акция имела успех, нисходящее движение в сочетании с узнаваемым словом "Камчик" вызвали новый отклик в аудитории. Восклицания балагуров, гортанный смех и реплики. Наверное, если бы я ответил категорическое "нет", они бы огорчились и опечалились, разочарованные в кумире, как, к примеру, огорчились бы и опечалились пионеры сталинской поры, узнав что у товарища Сталина какашки коричневого цвета. На самом же деле мы вряд ли когда достигали скорости в тридцать пять километров в час при езде по равнине. На спуске - там да, стремительность не поддается измерению. Шутки-шутками, прибаутки-прибаутками, а вот уже и долгожданное окошко, откуда высовывается лоснящаяся физиономия, и руки по локоть в бараньем жире упираются в прилавок, покрытый липкой от грязи бурой рваной клеенкой, давно потерявшей изначальную расцветку. - Земляк, мне две шурпы и два плова... И лепешку... Или знаешь что? Давай три плова, только в одно блюдо все положи, ага! Ответный взгляд бархатных, почти еврейской выразительности темных глаз: - Сделаем, земляк! Несколько секунд виртуозного священнодействия: половник вихрем проносится по нескольким кастрюлькам, и из каждой выкладывается в две пиалы понемногу того-сего, и терпеть слюноотделение уже просто невозможно, а потом доливается некая огненно-рыжая жидкость, жгучая даже на вид, и сверху все посыпается мохнатенькой зеленью, а в завершение - финальный оценивающий взгляд, секундное неудовольствие на лице и после заговорщицкого подмигивания откуда-то из-под прилавка извлекается еще одна связка зелени. (Подозреваю - зелень точно такая же, как и уже плавающая в пиалах, но клиенту все равно приятно сознание своей исключительности перед лицом андижанского общепита). Последний штрих: новоизвлеченный пучок, нашинкованный в ураганном темпе, щедрым движением распределяется по пиалам. Второй акт шоу: плов. Просто так навалить риса из тагана - это и дурак навалит. Нееет, тут все иначе... Сначала помешать его, снизу вверх, весь в лоснящемся жире, неторопливыми, но выразительными движениями, и еще раз, и еще, вот так, да, уворачиваясь от поднявшихся со дна облаков ароматного пара. И только потом выложить - именно выложить, геометрически правильной горкой, зернышко к зернышку! - весь этот рис в здоровенную пиалу, в которой явно больше трех порций (но кто их считает, земляк?). И это не просто белая россыпь, (да как вы только могли подумать?!) - нет, он весь напичкан какими-то вареными кусочками овощей и специй, листочками и травинками, непонятными плодами и семенами, кругленькими и продолговатенькими. Поверх всего трепетная длань андижанского маэстро художественно расположила несколько поджаристых кусочков баранины. Плоская пресная лепешка с засохшими острыми краями-кромками с хрустом сложена пополам: - Два рубель двадцать копейк! Штурман-казначей экспедиции, роняя слюни и хлопья пены, рассчитался с уважаемым виртуозом половника, затем в два приема перетащил пиалы со всем этим благоуханным скворчащим великолепием к ближайшему столику и, не в силах дождаться возвращения руководителя экспедиции, с жадностью приник к пиале с шурпой. Да-да, милый мой читатель, знаток утонченного этикета, именно так - презрев гнутую алюминиевую ложку (а такая прихотливая гримаса цивилизации, как вилка, в Средней Азии отсутствует в принципе), я сделал парочку длиннющих опрометчивых глотков-хлебков, и... Огонь во рту разросся от искорки до пылающего костра мгновенно, как крещендо сирены в начале песни "Поворот". Я вскочил из-за стола под треск бушующего во рту пожара, безуспешно заглатывая раскаленный воздух в тщетных попытках загасить неумолимое, неутолимое и неумолчное пламя, пожирающее гортань изнутри. Какое там! Верное решение было найдено почти сразу - я опрометью бросился к очереди за пивом, надеясь успеть предупредить Главного, чтобы он все-таки купил три литра пива, а не два - с двумя литрами пива против этого пожара во рту просто делать было нечего. Поздно! Руководитель экспедиции, потный, грязный, заросший пыльной щетиной, спутанные волосы из-под джинсовой велокепки с длинным клоунским козырьком, уже тащится с канистрой мне навстречу. - Блин, Папаш, два взял?! Там шурпа такая - писец!!! Надо было три литра.... - Тём, я прикинул - чего мелочиться? - взял все пять. Ну, будет много если, выльем в арык в конце концов... - Still loving you, Папаш! Почему-то мне кажется что автор должен верить в своего читателя. Я в своего, например, верю. Поэтому, думаю, читателю ни на секунду не пришла в голову чудовищная мысль, будто мы могли вылить в арык хоть миллиграмм. Нет, конечно, мы непринужденно освоили всю канистру, заливая этой зловеще-зеленоватой жидкостью пожарную шурпу и более-менее нейтральный плов, а потом покатили дальше, на Шамалды-Сай, в сторону киргизской границы. Дорога начала полого подниматься к отрогам Киргизского хребта, и последние двадцать километров до ночевки дались нам непросто - сказывалось разрушительно действие Андижанского пивзавода на организм велотуриста. Одышка, сердцебиение, слабость в руках-ногах. Клуб туристов-пенсионеров в походе выходного дня. Несмотря ни на что, в этот день мы показали второй результат суточного пробега за все время экспедиции, сто сорок с чем-то километров. Уж не знаю что тому причиной - то ли живительное пиво, то ли равнинный характер местности, то ли звезды так сошлись... Тем временем вдалеке справа в свете закатного солнца невнятно проступали сероватые контуры Алайских предгорий - мирные пологие полупрозрачные силуэты, навевавшие умиротворение. Четыре года спустя, уже с другим напарником мне довелось там корячиться на перевалах Чыйирчик и Талдык по пути на Памир. Конфликт. к содержанию Все-таки вчерашнее пиво аукнулось. Утром Главный, умываясь возле арыка, забыл на краю бетонного желоба зубную пасту, щетку и мыло. Вспомнил только через семнадцать километров нудного пологого подъема в сторону Шамалды-Сай. А когда вспомнил - остановился посреди дороги, долго кусал губы, приглушенно ругался матом и порывистыми движениями вытирал пот со лба. Потом, правдоподобно имитируя решимость, предложил мне подождать-отдохнуть, пока он, сознательный и стремительный, "на пустом" сгоняет туда-обратно. Ну, не зверь же я - гонять человека на тридцать четыре километра за просто так! Снисходительно спустил дело на тормозах, убеждая Главного, что и пасту, и щетку, и мыло мы купим в ближайшем кишлаке. Главный для проформы упирался и все якобы порывался сгонять туда-обратно, но в конце концов дал себя уговорить, и мы покатили дальше. Для логического завершения темы сообщу вам, что на протяжении последующих тысячи трехсот километров пути нам так и не удалось ни разу увидеть в продаже зубную пасту или щетку. Мыло же удалось купить лишь через восемьсот километров, в поселке Чолпон-Ата на берегу Иссык-Куля. Так обстояло дело в советские времена, ну а уж теперь-то, надо полагать, Средняя Азия и вовсе просто поле непаханое для международных санитарно-гигиенических организаций. На границе Узбекистана и Киргизии расположен населенный пункт Шамалды-Сай, обширный аул, наполовину расположенный в одной стране, а наполовину - в другой. Сейчас уже не помню - то ли это была суббота (базарный день), то ли таковы трудовые будни обитателей киргизско-узбекского пограничья - но на всем своем протяжении главная улица Шамалды-Сай представляла собой одно непрерывное грандиозное торжище, заставлявшее вспомнить самаркандские и бухарские базары. Причем пограничное торжище Шамалды-Сай, в отличие от базаров, имело выраженную промтоварную направленность. Развешанные вдоль дороги халаты разнообразных расцветок, пестрые бескрайние платки, ассортиментом превышающие воображение, стопки узорчатых узбекских тюбетеек и сдержанно-безупречных киргизских шляп-колпаков, вороха непременных азиатских галош, глянцево-черных с малиново-розовой, кровавого оттенка подкладкой, ряды киргизских сапожек и характерных стеганых жакетов. Толчея, хаос, перманентный затор движения и какофония автомобильных гудков, национальных мелодий и гортанной речи. Мы лавировали между автомобилями, медленно ползущими в совершенно непредсказуемых направлениях, крутили головой по сторонам, не успевая переваривать зрительные впечатления и вглядывались в очевидные приметы нового мира - Киргизия отличается от Узбекистана почти так же, как Узбекистан от России. Не в смысле что (кто-то лучше)/(кто-то хуже), а в том смысле, что они очень сильно разные. Приметы Киргизии - низкорослый приземистый народ, кривоногий и плоскогрудый независимо от пола, темные невыразительные скуластые лица, непроницаемые щелочки глаз. Взгляды из-под грубо-аляповато-цветастого женского платка или умиротворяюще-спокойной, какой-то домашней даже мужской шляпы. Вот понуро помахивают хвостами низкорослые мохнатенькие лошадки, вот целиком продается разобранная юрта, и ее отдельные части длинной вереницей стоят, прислоненные к глиняному дувалу среди высохшего лошадиного дерьма, вот наливается кумыс - белый, пузырчатый, с голубоватым оттенком. Киргизия. Мы отпраздновали въезд в эту страну покупкой ведра персиков, который были съедены в ураганном темпе не слезая с седла и не прекращая движения. После Шамалды-Сая дорога начала втягиваться в сужавшуюся долину реки Нарын (киргизское название Сырдарьи). Пологий подъем среди цветущих зеленых кишлаков вел к городу Таш-Кумыр - столице великой стройки социализма, Таш-Кумырской ГЭС. По дороге сновали самосвалы и бетономешалки, все чаще слышалась русская речь. Приметы большой советской стройки. Кстати сказать, плотина не достроена до сих пор. В тот же день между двумя участниками экспедиции произошел единственный за все время внутренний конфликт. И тут, пожалуй, необходимо некоторое предисловие. Дело в том, что Главный - человек с очень ярко выраженными лидерскими качествами (что, собственно, нашло отражение и в его прозвище), способный очаровать, убедить, вдохновить, зажечь, сплотить, возглавить, повести к светлому будущему и так далее. У меня же в мирной жизни лидерские качества почти отсутствуют, однако частенько проявляются в путешествиях перед лицом быстроменяющихся обстоятельств. При этом принимаемые мною решения я обычно склонен считать единственно правильными, так как готов их обосновывать такими доводами рассудка, которые считаю неопровержимыми. Другими словами - упертый я бываю и упрямый, без малейшего желания плясать под чужую дудку в тех вопросах, где считаю себя компетентным. Таким образом наша одинокая и малочисленная экспедиция изначально таила в себе некоторую опасность внутренней напряженности, без которой, впрочем, редко обходится любой сколько-нибудь длительное путешествие. Об этом, кстати, еще в Москве предупреждали нас некоторое сведущие доброхоты, попивая "Вазисубани" на прощальной пьянке и приговаривая: "Вы там это... Смотрите, не перегрызитесь...". Однако полторы тысячи километров от Бухары до Таш-Кумыра мы катили душа в душу, и ничто не предвещало грозы на этом безоблачном небосклоне. Гроза разразилась в Таш-Кумыре. Выше Таш-Кумыра вся долина Нарына представляла собой хаотическое нагромождение строительных площадок, каких-то циклопических бетонных сооружений с торчащей арматурой, лабиринт пыльных гравийных дорог, разбитых большегрузными самосвалами и извивающихся серпантинами по серым безжизненным каменным осыпям. Среди этого строительного многообразия я (штурман экспедиции!) не смог правильно определить главную дорогу, ведущую дальше вверх по Нарыну в направлении Токтогула, а на очередной развилке бездумно свернул на самую наезженную. Главный без особых споров и размышлений последовал за мной, доверяя в целом моему штурманскому чутью. Ан нет, обосрался я в тот раз, виноват! Причем далеко не сразу я это понял. Еще километров пять мы корячились в гору по жаре, следуя петлям этой пыльной гравийной колеи под саркастические комментарии Главного относительно моего "штурманского чутья". Наконец дорога завела нас в совершенное захолустье с крутым подъемом и развалинами брошенного цементного завода в перспективе. Последние иллюзии испарились, пришлось разворачиваться и возвращаться назад по той же дороге. На душе невесело, солнце припекает, комментарии насчет "штурманского чутья" стихли, и в паузах между зигзагами серпантина прозрачную тишину Нарынского ущелья время от времени нарушало насвистывание мелодии из фильма "Папаши" - как я уже где-то упоминал, признак наиотвратительнейшего настроения у руководителя экспедиции. Моя несомненная вина состояла даже не в том, что неверно выбрал направление - это дело предосудительное, но в принципе простительное - а в том, что выбрав его, не удостоверился в правильности своего выбора. Возможность такая была: недалеко от перекрестка стояли "Жигули" с двумя киргизами, и по-хорошему надо было подъехать к ним и расспросить. Делать этого я, однако, не стал - отчасти из-за лени, отчасти из-за недостаточной моей коммуникабельности, превращающей каждый контакт с аборигенами в некоторое насилие над собой, отчасти из-за того, что все эти переговоры с местными жителями мне к тому времени уже просто осточертели, но более всего из-за того, что был совершенно уверен в правильности своего выбора, и все мыслимые признаки указывали, на мой взгляд, именно в его сторону. Как вскоре выяснилось, это была последняя возможность расспросить аборигенов - на протяжении следующих пяти километров ни одного человека нам не попалось, и в результате из-за моей самонадеянности мы прокатились лишние десять километров, поднявшись метров на триста и спустившись вновь. Наказуема ли подобная оплошность и самонадеянность? Безусловно. Однако в данном случае она послужила лишь катализатором и спусковым крючком для выхода более серьезного межличностного напряжения, накопленного подспудно на протяжении предыдущих дней. Такое бывает, когда люди непрерывно находятся вместе, я сам помню как в 86-м году во время летних блужданий по карельским лесам вдвоем с Дедушкой мне время от времени нестерпимо хотелось съездить кулаком Дедушке в морду, как иногда меня раздражало любое его слово и движение. Возможно, что-то сходное происходило в тот день и с Главным, поскольку реакция его на мои штурманские происки была чрезмерной. Существует некая грань, уровень взаимной неприязни, через который не стоит перехлестывать при тесном общении. Можно до бесконечности извергать мрачные шутки и саркастические комментарии, однако даже на этом фоне должен собеседник железобетонно уверен в твоем к нему доброжелательном отношении. Текст, в конце концов, второстепенен, да и вообще слова тут ничего не значат. Значат интонации и полувзгляды, едва уловимые напряжения тона, в которых, может, скрывается сдерживаемая неприязнь или непроизвольные ухмылки в неподходящих местах, неожиданные для тебя самого, сквозь которые и прорывается радость общения и синхронного сопереживания. А еще есть свист их кинофильма "Папаши" и его антипод - "Годы" Макаревича (те, которые "...летят стрелою"), есть мимолетные, но значащие движения руками по рулю, есть пальцы, расстегивающие карманы подсумков - то деловито, то неторопливо обстоятельно, то резко-раздраженно. Есть в конце концов тормоза и шины, которые можно сверхъестественно тщательно проверять и накачивать во время остановок, маскируя в спокойных движениях булькающую внутри неприязнь. А в тот раз - ничего уже не маскировалось, и мы семимильными скачками неслись каждый со своей стороны навстречу той черте, где заканчивается человек и начинается базарная ругань. Эта черта - граница катастрофы, последствия которой неизвестны. Можно ли разговаривать с родителями на повышенных тонах, выплескивая раздражение? Предосудительно, но поправимо - родители по определению души в вас не чают, и все ваши повышенные тона вместе с вашим раздражение прощены еще до вашего рождения. Можно ли ругаться со спутницей жизни? Предосудительно, но поправимо - кроме роскоши человеческого общения, вас связывают еще и неподвластные животные силы: куда ж она денется? Можно ли злобно орать матом на посторонних людей? Предосудительно, но совершенно безнаказанно - вы от них никак не зависите. На партера по велосипедной экспедиции нельзя: орать матом, говорить на повышенных тонах и выплескивать раздражение. Никогда. Потому что он вам ничего не должен. Потому что вы не прощены им заранее. Потому что связывают вас лишь тонкие нити душевные, без низменных животных дубляжей. Потому что вы от него зависите - всяко. В тот день грань была почти достигнута. Я не помню последовательности реплик, осталась в памяти лишь крайняя, Главного: - А мне-то что?! У меня вон... И тут он чуть затормозил свой бег, на неуловимое мгновение приостановившись в последней нерешительности: стоит ли произносить следующее слово. Знаем-знаем мы его, это слово, слышали пару раз в предыдущие годы. Целиком фраза звучит так: "У меня вон палатка есть, я и один могу доехать!". И тогда мне останется только заявить, что и я смогу доехать сам, и даже без палатки, и потом разъехаться в разные стороны и кусать локти от взаимного идиотизма. Итак: - А мне-то что? У меня вон.... Ах, ёлы-палы, мысль человеческая, нет ничего ее быстрее!.. Мы никогда не думаем о времени в первую очередь, только во вторую - и, следовательно, опережаем ход времени по крайней мере мысленно. Папашкина фраза подвисла в воздухе, и в образовавшейся микропаузе зазвучали нисходящие, обвальные диссонансы диминуэндо, и с каждым каскадом телекамера гигантскими скачками все дальше отъезжала от эпицентра событий, разверзая и обнажая перед мысленным взором. Вот сейчас мы разъедемся - и я останусь один на этой пыльной дороге, между выжженными однообразными склонами справа и обрывом к грохочущему Нарыну слева. Один среди всего этого нагромождения вздыбленного камня - сотни километров гор от Андижана до Фрунзе, кубические километры, триллионы тонн. Один, микроб на тысячекилометровых неохватных просторах Средней Азии, залитых безжалостным солнцем, среди чужих темнолицых людей, с трудом строящих фразы из 500 известных им русских слов... А до ближайшего знакомого человека 4000км. Полная потерянность, в воображении рухнуло и обвалилось полмира, и все это - за ту неуловимую паузу после слова "вон...". Похоже, что Главный шел в своих фантазиях параллельным мне курсом, опережая меня на какую-то 1/32 долю из тремоло, а может, мы осознали и одновременно. Окончание фразы так и повисло в воздухе, я его дофантазировал для себя, а Главный оставил при себе. Постояли полминуты и молча поехали дальше. Мы не темпераментные итальянцы и не добросердечные алеуты, дети природы. Нет, мы - два упертых самодовольства, продукт эгоистической цивилизации эпохи индустриализма. Интересы племени - ничто. Возможно, в этом "молча" мы бы так и ехали и день, и другой, и третий, окостенев в бессмысленном сюрплясе. Но - не было бы счастья, да несчастье помогло. Господь подбрасывает нам по пути разные исходы, порой неожиданные, порой странные. В силу моей ограниченности мне даже представляется, что иногда Он это делает слегка усмехаясь (если такое вообще возможно). В тот день ситуация обоюдного тупикового молчания разрешилась, возможно, именно в результате такой снисходительной усмешки. Короче: в тот день в один из моментов я попил воды из Таш-Кумырского водохранилища, и спустя пару часов после упомянутого конфликта таш-кумырская водная микрофауна в сочетании со съеденным ранее ведром персиков дала о себе знать. Зеленоватое лицо страдальца с рекламных роликов про диарею, в те годы нам еще неведомых. Какие уж тут конфликты, какой заговор молчания или окостенелый сюрпляс взаимного неприятия! Во мне не держалось ничто - ни твердое, ни жидкое, ни уверенность, ни тем более неприязнь к кому-либо. Эту самую неприязнь просто-напросто вынесло вовне, смело потоком, сорвало с места и повлекло безвозвратно, с бурлением и зелеными водоворотами. Остаток дня мы двигались штрих пунктирной линией, где штрихами служили отрезки нашего велосипедного пути, а точками - места моих вынужденных остановок, когда я вдруг в предчувствии неизбежного спрыгивал с седла и стремглав отскакивал в придорожные кусты и скалы, снимая штаны на лету. В промежутках же между этими точками я вяло шевелил педалями далеко за спиной Главного, являя собою скорбную фигуру безнадежного страдания. Ясное дело, ссориться или испытывать неприязнь к такой фигуре, тем более то и дело отпрыгивающей в кусты, широкая душа Главного была никак не способна. Все обиды были забыты мгновенно, он постоянно оглядывался на ходу, сочувственно притормаживал на подъемах и обеспокоено качал головой во время моих спуртов в придорожные кусты. Впрочем, сдерживаемая ухмылка все-таки играла где-то у него в бороде. Мир и взаимопонимание восстановились между участниками экспедиции, хотя мне-то, увлеченному животрепещущим, в тот момент это было до лампочки... Несмотря на мои физиологические неудачи, и в этот день нам удалось дотянуть до минимальной детской нормы в 100км суточного пробега. Палатка была поставлена в стороне от дороги, в узеньком ущелье, впадающем в долину Нарына. По уже упомянутой причине я более десятка раз за ночь выскакивал из палатки по своим изнурительным и безнадежным делам. Помню, именно в эту ночь меня почему-то назойливо преследовали образы алмасты. Сидишь, знаете ли, в беззащитной позе на дне узенького ущелья, вокруг иссиня-черная южная ночь, со всех сторон поднимаются черные каменные стены непроницаемого мрака, и лишь над головой наблюдается полоска звездного неба, таинственная и загадочная... И лезет в голову всякая чушь - типа, подойдет он сейчас сзади, волосатый и вонючий, ко мне, жалкому и срущему... Бррр! Наутро Главный проснулся в самом игривом расположении духа, а я - в состоянии женщины вскоре после родов. То есть измотанный и усталый после полу-бессонной ночи, но довольный тем, что все благополучно закончилось. Лежа в палатке с расслаблением в членах, я со злорадством слушал доносившиеся снаружи вскрики и чертыханья Главного: - Ай, бля!.. Тьфу! Тёма, гад, ты не мог что ли подальше от палатки отойти?!...Ба! Еще... Сука ваще... Эх, не понять вам, здоровым и крепко спящим, нас - измученных диарейщиков. Ну а вместо того, чтобы завершать главу на такой малоприятной ноте, попробую затронуть тему оптимального количества людей в экспедиции, с точки зрения психологической и технической. Лично я почти уверен, что это число - два. С технической точки зрения количество участников должно быть минимальным, так как чем меньше велосипедов, тем меньше вероятность технической поломки хотя бы одного из них, и как следствие - тем выше показатель суточного пробега. Вероятно, в этом смысле лучше всего ездить в одиночку. В смысле же психологическом ездить в одиночку доступно далеко не всем - вот Главный, кстати, как раз из числе тех, кому доступно. Чтобы ездить в одиночку, надо, наверное, очень много иметь за душой, уж не знаю чего - или умиротворения и ровной уверенности, или наоборот, огня ядовитого и неутолимого. Главное, иметь этого побольше, чтобы не нуждаться ни в каких подпорках извне, моральных и эмоциональных. Впрочем, по мне - так ни к чему эти эгоцентрические изыскания и не стоит лишать себя роскоши человеческого общения, тем более посреди этнически чуждой Средней Азии. А раз так, нужны партнеры, вернее, только один партнер, но такой, который бы не хуже вас понимал - конфликтовать НЕЛЬЗЯ ни при каких условиях. Взаимной доброй воли долно быть достаточно для разрешения любых внутренних напряжений, недовольств и недомолвок. Это - если участников двое. Если же их трое, то паритет невозможен, он нарушен изначально и практически всегда двое начинают "есть" третьего. Это происходит помимо желания и неизбежно даже при переизбытке той самой "доброй воли". Такова человеческая природа, таковы, видимо, законы коллективной психологии, и ничего с этим не поделать. В случае с четырьмя участниками, как нетрудно догадаться, возможны два равновероятных варианта - разделение "двое на двое" или "трое на одного". Первый случай вполне нейтрален и способствует равновесной устойчивости в коллективе. Второй же просто катастрофичен, он даже хуже комбинации с тремя участниками. Известен мне случай, когда трое (в том числе и автор этих строк) так довели четвертого, что тот сбежал с полпути. И только в случаях с пятью-шестью участниками мы вновь имеем высокую вероятность того, что сложится коллектив равновесный и паритетный, без "поедания" одного несчастного. Однако суточный пробег у такой команды будет просто смехотворен, их даже девочка в сарафане сделает, на "Минске" с дамской рамой. Так что два - оптимальное число. И если вам повезло с этим вторым, то это - удача, о которой вы будете вспоминать всю жизнь. Если этот второй - ваше продолжение и противовес, ваша недостающая и неотъемлемая часть, ваша опора и ваша же критическая совесть. Это напоминает двух людей, висящих привязанными к разным концам одной веревки, перекинутой через сук. Как только кто-то один захочет избавиться от напарника, перерезав веревку - вниз рухнут оба. И если они так и не рухнули, то их крепче веревки связывает чувство взаимной благодарности. И до сих пор, много лет спустя, во время редких встреч с Главным, мы иногда вспоминаем этот сюжет. В перерывах между нетрезвым хоровым исполнением "Разлуки" и "Гуд бай, Америки" иногда происходит следующий диалог: - Тогда-то... Помнишь... - Ну чё... Все по-людски... У обоих висящих хватило ума не перерезать веревку, несмотря на приготовленные остро отточенные ножи. Токтогул. к содержанию После вчерашнего я сначала лишь следовал за Главным бледной трепетной тенью, дуновением колеблемой, весь сплошная неуверенность и ожидание, непрерывно опасливо прислушиваясь к ощущениям в области сами знаете чего: не грядет ли рецидив? Однако уже через пару часов, в шоферской столовой поселка Кара-Куль, мы с Главным выступали совершенно на равных, после чего я снова стал полноправным членом экспедиции, и мы вполне пристойным темпом погнали вверх, на Токтогул. Дорога шла горизонтальным траверсом вдоль обрывистого склона ущелья, цепляясь узким свои полотном за уступы и площадки, кажущиеся совсем крохотными на величественном фоне, изредка ныряя в темные провалы тоннелей или полу-тоннелей, когда каменная толща окружала дорогу сверху, снизу и справа, и лишь слева сквозь бетонную колоннаду виднелся противоположный склон ущелья. Внизу искрилась река Нарын (она же в нижнем своем течении Сырдарья), переливаясь на солнце совершенно удивительным, нереальным насыщенно-бирюзовым оттенком. Помню, такого же цвета был игрушечный пластмассовый трактор в моем детском садике. И вот в следующий раз я увидел точно такой же цвет только спустя 17 лет, на этапе Кара-Куль - Токтогул. Видимо, в воде растворены какие-то минералы, отчего она и приобретает этот пронзительный, переходный от синего к зеленому, цвет. И на таком фоне играла, отражаясь серебром, изменчивая солнечная рябь, пенились снежно-белые водовороты у берегов, а в теснинах бирюзовый оттенок весь исчезал под бурлящим бешеным хаосом от берега до берега. Вы представляете себе реку чуть ли не с Москву-реку шириной, которая, полностью покрывшись гигантскими бурунами, неистово бьется между вертикальных гранитных стен и стремительно несется вниз по ущелью? В таких местах над рекой висело продольное облако сверкающих радужных брызг, а чудовищный рев свирепого потока разносился вдоль ущелья на километры, отражаясь раскатистым эхом от скальных стен. И приходилось благоразумно сдерживать воображение, с готовностью рисовавшее живописные картины падения ничтожного велосипедиста с многометрового обрыва в пучину неистовых волн. Кстати о многометровом. В горах, особенно безлесных, не всегда можно определить расстояние до удаленного предмета. Как-то раз, во время очередной остановки, я с разбегу запустил камень вверх-вдаль по оптимальной траектории в направлении реки. В этом месте Нарын поблескивал спокойным течением, и поверхность реки была относительно гладкая, без пены и водоворотов. Пару секунд мы всматривались в бирюзовые струи внизу, надеясь увидеть всплеск и круги от упавшего камня. Ничего. Главный с сожалением вздохнул: - Не добросил... - Ага... Мало каши ел... - поддакнул я. - В коленках слабоват оказался... - Ну, сам попробуй... - А ну его на фиг, все равно не добросишь... И даже после этого еще последовала некая мимолетная пауза, прежде чем крохотный, едва различимый пенный всплеск-бурунчик появился наконец где-то возле ближнего берега. Посчитайте сами высоту обрыва! Мы переглянулись. Главный молчал, задумчиво выпятив нижнюю губу. Ндааа... На ночь остановились на подступах к Токтогульскому водохранилищу, в узком ущелье возле притока Нарына. Это была единственная стоянка за все время экспедиции, когда удалось разжечь полновесный, нормальный с русской точки зрения костер - дров было вдоволь. И это был единственный вечер, когда мы долго не ложились спать - сидели при свете костра, глядя на окружающие горы и загадочное звездное небо, подкладывая дровишки и болтая о том о сем. Для дополнения картины до ортодоксального (и совершенно нам, кстати, чуждого) понятия "туристическая романтика" не хватало только гитары и репертуара типа "Милая моя, солнышко лесное": Здесь же, пожалуй, уместно будет еще раз упомянуть о тех необычных отношениях, которые складываются между двумя людьми в длительном путешествии, когда они вынужденно общаются друг с другом и больше ни с кем. С течением времени все темы, относящиеся непосредственно к экспедиции, отходят на второй план и не захватывают все твое существо целиком - видимо, мыслящая сущность человеческая постепенно начинает противиться тому, чтобы быть лишь придатком двуногого велосипедного мотора, предназначенным только для выбора оптимального пути и отыскания пунктов питания. Нет, мыслящая сущность начинает артачиться и выказывать свою самостоятельность и собственную значимость, пытаясь извлекать из памяти темы абстрактные и отвлеченные, с путешествием не связанные, однако весьма подходящие для того, чтобы напоминать человеку о том, что он все еще продолжает человеком оставаться. Впрочем, и такие темы постепенно иссякают в ходе путешествия - и тогда волей-неволей за неимением лучшего люди начинают рассказывать друг другу о том, о чем знают больше всего - то есть о себе любимом. И можно быть уверенным в том, что обретешь при этом благодарного слушателя - в условиях информационного голода и изоляции напарник будет с огромным удовольствием слушать про то, какая девочка нравилась тебе в подготовительной группе детского сада или про то, как во втором классе ты вырыл снежную пещеру в огромном сугробе во дворе, возле гаражей - ибо больше ему слушать просто нечего. Постепенно, в ходе ежедневных подобных рассказов на протяжении нескольких недель, два человека переплетаются воспоминаниями, у них возникает удивительная общность - иллюзия общего прошлого, схожие галереи образов, в которых уже не разберешься сразу, где чей, и одинаковые ассоциации на одни и те же события. И даже много лет спустя, когда иллюзии тают, образы тускнеют и ассоциации уже следуют расходящимися рядами - все равно это ощущение удивительной общности сохраняется в памяти. Наверное, это лучшее из возможного между человеческими душами. * * * С утра снова начался серпантин вверх, впрочем, не слишком длинный. Мы его весело и без пауз взяли "стояком" быстрее чем за час, а наверху с некоторым удивлением увидели табличку "пер.Кок-Бёль 1500м". Вот так так, неожиданно негаданно одолели еще один перевал, кстати, вновь не отмеченной на нашей лукавой карте. Впрочем, перевал Кок-Бёль и доброго слова не стоил, да и неправдоподобно-круглая цифра "1500" наводила на мысли, что табличка носит сугубо декоративный характер. Еще пара-тройка поворотов среди нагромождения обрывистых склонов - и вдруг! Первый мгновенный взгляд - гигантская, неохватная водная ширь, все тот же насыщенный цвет, остекленевшая бирюза кажется с этой высоты идеально неподвижной и зеркально гладкой. Токтогульское водохранилище! Кубические километры кристально-чистой воды в горной впадине. Воздух неправдоподобно прозрачен, и глаз постепенно охватывает далекие склоны прибрежных гор, обрамляющих этот сверкающий бирюзовый контур. Мгновение - и за водохранилищем, за прибрежными горами, чья каменная монотонность разнообразится лишь игрой света/тени на солнце, начинают проступать в туманной дымке удаленные на 40-50 километры "взрослые" вершины Сусамырского хребта, с суровыми вертикалями, острыми пиками и снеговыми пятнами кое-где. Еще миллисекунды, следующая ступень детализации - глаз начинает различать отдельные складки склонов на переднем плане, пытливо следует изгибам береговой линии, пытаясь охватить конфигурацию заливов, широко раскинутых в разные стороны и заполняющих извилистые рукава прибрежных ущелий все той же сине-зеленой гладью. В мозгу лихорадочно всплывают схематичные очертания из "Атласа автомобильных дорог", примерно 15 на 40 километров... Совершенно нереальные пространства и объемы, видимые одновременно с одной точки, даже без поворота головы, это напоминание поселяется в подсознании и заставляет воспринимать видимое еще острее и напряженнее. Наверное, волосы стоят дыбом и раздуваются ноздри. Наконец, я немножко успокаиваюсь и вникаю в последнюю возможную степень подробности - стараюсь различить тонюсенькую ниточку шоссе вдоль берега, редкие белые пятнышки кишлаков и точки отдельных домиков, и угловатое белое пятно на противоположном берегу: поселок Токтогул в 20км от нас. И эта гладь, гладь... Столько такого цвета в природе просто не бывает! Более впечатляющее зрелище мне повезло в жизни увидеть лишь раз - на Памире Заалайский хребет с перевала Талдык. Но там это все накладывалось на осознание экстремальности происходящего, а здесь - умеренные усилия, почти курортный перевал Кок-Бёль, почти спокойствие в душе... Наконец мы ожили, начали подталкивать и прихлопывать друг друга, ухмыляться и цокать языком. Невысказанное настроение - "все ж таки молодцы мы, куда заехали и что увидели!". Посмотрим снисходительно на эту гордость за себя, любимого и - совершенно искренне! - за напарника тоже. Футболисты в сходных случаях целуются взасос. Мы же, окруженные вместо противоестественной стадионной толпы прозрачными десятками километров киргизских просторов, разошлись в разные стороны метров на сто и уселись на землю, поросшую ломкой сухой травкой. Каждый наблюдал великолепие в одиночку, просто так встать и уехать казалось недопустимым. Потом, слегка отойдя от увиденного, спустились к воде по короткому серпантину и ознаменовали свое прибытие на Токтогул ритуальным купанием. Дальнейший путь наш пролегал вокруг водохранилища. Я уже упоминал об удивительной эйфории, которая может охватывать велосипедиста в горах. В тот день на Токтогуле этот эффект срабатывал в максимальной степени. Вид этой бирюзовой глади и окружающих вершин настолько вдохновлял и окрылял, что мы не зная усталости принялись отрабатывать на многочисленных коротких тягунцах, которыми изобиловала извилистая дорога, постоянно мотавшая нас вверх-вниз на сто-двести метров. О степени эйфории можно косвенно судить по такому факту: на протяжении где-то сорока километров мы с переменным успехом бодались с двумя трехосными ЗиЛами, гружеными, с иссык-кульскими номерами. Сначала ЗиЛы нас обгоняли на спуске, потом мы, миновав стоячее облако раскаленного воздуха в низине, начинали вползать на очередной подъем, обливаясь потом и вцепившись в разогретый руль. И где-то на пол-подъеме со злорадством наблюдали неподвижными оба ЗиЛа, пассивно стоящих, вздыбив капоты, с закипевшей в радиаторах водой. Обливаясь потом и скаля зубы, мы медленно и натужно пыхтели мимо них, скрипя шестеренками, под сочувственные взгляды узких шоферских глаз. И так раз, другой... На третий раз водилы уже помахали нам, как старым знакомым, а на четвертый, обогнав эти стоячие ЗиЛы, я допустил традиционный оскорбительный велосипедный жест, похлопав себя по заднице: "Поцелуйте если догоните". Осознание того факта, что мы на своих двоих на равных соперничаем с трехосными порождениями завода имени Лихачева, придавало новых сил, и еще неизвестно, сколько бы времени мы вели эту безнадежную борьбу против двухсотсильных двигателей, если бы не присущее человеку чувство голода - мы были вынуждены свернуть куда-то в сторону, долго разыскивать магазин в придорожном кишлаке и обедать приобретенными рыбными консервами. По уровню развития общественного питания Киргизия существенно уступала Узбекистану. А потом вся наша бодрость и эйфория постепенно сошли на нет, а дорога еще долго-долго мотала нас по прибрежным холмам и отрогам, то приподнимая над бирюзовой акваторией на пару сотен метров, то спуская прямо к кромке воды, и мы уже стали терять счет всем этим холмам, серпантинам, каменистым горным обрывам и пологим травянистым склонам, которые попались на нашем пути в тот день. Помню только последний заключительный аккорд - двенадцатикилометровый пологий подъем перед самим поселком Токтогул. Или это он уже от усталости казался подъемом? Дорога вроде бы шла непрерывно вверх, и тем не менее высота над уровнем водохранилища почему-то не увеличивалась. И лишь обернувшись назад и сравнив увиденное с панорамой впереди, можно было сказать - нет, все-таки определенно подъем. Эти последние километры вымотали окончательно, они как-то продолжались бесконечно и никак не заканчивались. В Токтогул издыхающими движениями вкатились два обессилевших, но довольных полутрупа. Итогом усилий стал суточный пробег около 120 километров по тяжелой горной дороге - очень хороший результат для таких, чего уж там скрывать, средненьких велосипедистов, как мы с Главным. Ночевка происходила в небольшой рощице уже за поселком Токтогул. Палатку не ставили, чтобы не привлекать внимания. Из местного питейного заведения доносились национальные ритмы и завывания, местная молодежь, обпившись или обкурившись, опасно шастала неподалеку, оглашая горные склоны и водную гладь истошными криками - но нас это беспокоило не слишком, у нас уже просто не было сил беспокоиться. Отказавшись опасаться чего-либо, мы провалились в целительный сон. "Лучше страны не найдешь". к содержанию Подъем от Токтогула к перевалу Ала-Бёль происходил вдоль речки Чичкан. Дорога вползла в долину Чичкана, сначала широкую, с островками пирамидальных тополей и зарослями колючих придорожных кустарников, а затем внезапно быстро сузившуюся настолько, что скоро мы уже не могли увидеть, оборачиваясь назад, восхитительно-бирюзовой сверкающей глади водохранилища. Горы, нарастая и надвигаясь, громоздились с обеих сторон дороги, суровые, каменистые и обрывистые, с редкими полосками зеленого в самых пологих местах. Внизу справа от дороги пенным головокружительным потоком грохотала речка Чичкан, то громче, то тише. Она то ускоряла свой безудержный стремительный поток в узких и крутых стремнинах, образуя каскады отвесных водопадов и бурлящих водоворотов, ревущих безостановочно и грозно - и в таких местах дорога уходила круто вверх, петляя по краю обрывистых скал и оставляя нам лишь возможность наблюдать это пугающее гидравлическое буйство с высоты птичьего полета. То вдруг русло реки ненадолго выполаживалось, течение в ней успокаивалось до состояния серого монолитного потока, характерного для "сплавных" речек. Тут уже дорога подходила к реке поближе, можно было спуститься к воде или, по крайней мере, дотянуться с обочины, нагнувшись, до верхушек деревьев и кустов, образующих узкие полоски зарослей по берегам. Эти заросли являли собой классическую иллюстрацию к параграфу "Высотная поясность" из школьного учебника географии. Сначала шли пирамидальные тополя, потом еще какая-то южная растительность, из которой я знал только одни абрикосы, затем узкие рощицы лиственных деревьев вполне традиционных пород, включая клены, а еще выше начали встречаться корявенькие рябины, сосны и березки, изогнутые среди каменных осыпей и скальных трещин. Верите ли - даже у нас, находившихся тогда еще в далеко не сентиментальном возрасте, березки эти вызвали легкий ностальгический приступ. Вряд ли это можно объяснить только успешной работой совдеповской пропаганды, ставившей психологические барьеры на путях отъезда русских людей на Запад и создававшей внутренние "якоря" в виде образа березки. Нет, действительно существует у наших соотечественников какое-то особое отношение к этим белым стволам с черными отметинами, покрытым тоненькой, чуть разлохмаченной на ветру нежной светлой оберткой. Особенно если встретишь их за 4000 километров от Москвы, посреди раскаленной Средней Азии, то изводящей тебя безводной пустыней, то пугающей надвинувшимися горами, окружающей тебя сонмом разноликих и разноголосых народов, безнадежно чуждых тебе по языку, манерам и привычкам. И вдруг - березка! Мы, помню, даже остановились и потрогали пальцем кривой белый ствол. И, пожалуй, с этого момента у меня в голове окончательно оформилось как предел мечтаний после возвращения из экспедиции - прохладным осенним дождливым днем сидеть на даче возле печки и время от времени подкладывать туда дровишки. Впрочем, впервые этот образ появился в голове еще на знойном перегоне Каттакурган - Самарканд восемь дней назад. И тут как нельзя кстати поговорить об ином восприятии времени в экспедициях. Восемь дней - это очень много. В рутинной московской жизни, в череде однообразных дней, даже представить себе невозможно, сколько событий, впечатлений и переживаний могут уместиться в промежуток от восхода солнца до его заката. Столичное обитание ориентировано на беспроблемный комфорт, оно приспособлено для того, чтобы каждая минута жизни приносила ка можно меньше трудностей, напряжений и неприятностей. Поэтому эти московские минуты текут одна за другой легкой незаметной чередой, не откладываясь в памяти и не оставляя следов. Другое дело - в азиатской велоэкспедиции, особенно в раскаленные полуденные часы или на длинных стояках-тягунах. Там каждую минуту, каждую секунду переживаешь не без труда, справляясь с ними, как непрерывным наказанием Божьим. Каждую секунду успеваешь осознать, успеваешь прочувствовать преодолеть. Течение времени, насыщенного преодолением лени, замедляется в разЫ. Счет минут и секунд остается в сознании болезненным следом, каждая из них тянется болью и желанием избежать. А сложенные вместе, они составляют незабываемую коллекцию человеческого страдания, мимо которой нельзя пройти воспоминанием, которая врезается в память и сидит там долго, неуничтожимая и не вышибаемая клином. (Вспоминается шутка тетеньки-стоматолога, которую я слышал когда-то, вылезая из ее инквизиторского кресла - "Вот как весело и незаметно, молодой человек, пролетели для вас эти полчаса"). Но не все так мрачно. Наряду с впечатлениями болезненными и физиологическими, в азиатской велоэкспедиции на человека каждый обрушивается волна впечатлений эмоциональных и эстетических - контакты с представителями тюркского этноса, сцены туземного быта, а также весь комплекс ощущений, описанный ранее как "Белла, чао!". А еще в азиатской велоэкспедиции приходится по несколько раз за день принимать судьбоносные решения - куда повернуть, когда попить, когда и как поесть, на какую звездочку переключиться. Ну и не следует забывать, что каждый день велоэкспедиции - это, как ни крути, от ста до ста пятидесяти километров расстояния, каждый из которых запоминается и ногами, и головой. В результате нередко получается, что когда вечером очередного экспедиционного дня начинаешь вспоминать, что же было сегодня утром - то поражаешься и удивляешься: ведь это все происходило бесконечно давно, в какой-то позапрошлой жизни, уже многократно похороненное позднейшими наслоениями-воспоминаниями, десятками ярких событий, контрастных образов на фоне эмоционального напряжения. А уж хронология "вчера" и "позавчера" - это вообще давняя история, полулегендарная летопись. Так что восемь дней в азиатской велоэкспедиции - это уже очень много. Примерно полдня мы продолжали привычно, хотя и с трудом, тянуть вверх. Подъем был, пусть и разнообразный, но почти безостановочный, а временами очень крутой. А после полудня с севера, со стороны перевалов появились вдруг разрозненные белые облачка, вызвав у нас чрезвычайное удивление - в предыдущий раз мы видели облака еще в Москве, перед отъездом. Пока мы удивлялись и изумлялись, не прекращая нудного подъема, облака сплотились в суровые серые тучи, которые, наползая, сомкнулись у нас над головой, заполнили долину Чичкана и скрыли из виду островерхие горные вершины, на некоторых из которых уже виднелись снежные пятна. Обстановка ухудшилась на глазах, природа за какие-то полчаса изменилась до неузнаваемости. Вместо солнечного света и голубого чистого неба - лохматые языки туч цепляются за угрюмые горные склоны и сползают туманными потоками по ущельям, несущийся поток Чичкана приобрел серо-стальной оттенок и грохотал, казалось, с откровенно-угрожающими интонациями. Березки-сосенки, даже отдельно стоящие, совершенно закончились, уступив место темно-зеленым невыразительным травянистым склонам, обрывавшимся прямо над рекой. Из сгустившегося тумана пошел мелкий, постепенно усиливающийся дождь, и вскоре стало откровенно холодно. Тут позволю себе скучное перечисление. Из одежды у меня имелось: куртка-ветровка, свитер шерстяной, футболка с длинными рукавами и две майки. Главный был экипирован приблизительно так же. Из опыта предыдущих экспедиций мы твердо знали, что хотя бы одну вещь (предпочтительно свитер) необходимо сохранить сухой до ночи, иначе в мокрой холодной одежде замерзнешь за ночь беспредельно. Так что максимум, что можно было себе позволить - это майка, на нее футболка, на нее ветровка. И вперед, вверх, отворачиваясь от наглого холодного дождя в морду. Километров пятнадцать мы еще поднимались как бы по инерции, будто заводные игрушки, включенные еще утром и запрограммированные на подъем к перевалу Ала-Бёль. И пусть программа эта была рассчитана на нормальную солнечную погоду и никак не предусматривала ни этого холодного дождя в морду, ни плотных серых туч, заполнивших всю долину, ни противного пронизывающего ветра. До поры до времени даже думать не хотелось о своей незавидной участи в изменившихся условиях, в полном соответствии с "не буду думать об этом сегодня, подумаю об этом завтра". Тем временем дождь все усиливался, наполняя. Дождь хлестал непрерывно, лишь с незначительными вариациями по силе С горных склонов отовсюду сливались бурлящие струи, вдоль дороги неслись стремительные мутные потоки, вода в Чичкане в мгновение ока сменила свой цвет с серо-стального на бурый коричневый, покрывшись рябью дождевых капель. Грустно, холодно и неуютно. Пару раз мы видели сквозь дождевую пелену киргизские юрты на противоположном берегу реки - приземистые округлые очертания войлочного жилища, понурые лошади вокруг, неторопливо переступающие туда-сюда по размокшей траве и уютный жилой запах теплого дыма, прижатый к земле облаками, разносится по долине даже сквозь дождь. Потом из поля зрения исчезли и юрты, и осталось одно лишь плоское дно долины, с бурлящим Чичканом, его рукавами и притоками, покрытое унылой промокшей травой, без единого кустика или деревца. Сверху панорама была придавлена низким сводом серых туч, а противоположный склон был уже едва различим сквозь дождь и туман. Снова в пейзаже появился некий оттенок образа пустыни, чего-то аскетического и выхолощенного. Взгляду кажется таким естественным увидеть в нижней точке долины какие-нибудь мохнатенькие заросли, разнообразящие пейзаж, однако ж нет - тот же гладкий травяной покров, перемежающийся каменистыми осыпями. Безотчетное желание увидеть дрова: А знали бы вы, что за дивное удовольствие кататься на звере в дождь! Представьте себе такие дорожные машины, которые зимой разбрасывают по проезжей части московских улиц песок вперемежку с солью посредством быстровращающегося диска. Готово? Ну, а теперь мысленно поставьте такое вращающееся колесо вертикально, погрузите его сантиметров на десять в мутную грязную лужу, перегородившую дорогу Ош-Фрунзе - и вы получите достоверное представление о езде на звере во время дождя. Покрываешься ровной грязной полосой, проникающей сквозь одежду до кожи - от промежности через живот, грудь, шею, подбородок, лицо, затылок, снова шею, спину и задницу. Особенно приятно, что эта холодная грязь летит снизу из-под переднего колеса прямо в рожу, в дополнение к холодному дождю сверху. "А как же крылья?" - спросят меня аккуратные эстета. Отвечу им: "Тормоза придумали трусы, а велосипедные крылья - эстетствующие нытики"... Ну а потом: Потом дождь перешел в град, а град - ну-ка, напрягите фантазию? - пра-а-авильно, в снег. Снег! Еще вчера мы, задыхаясь от жары, соревновались вокруг Токтогула с двумя ЗиЛами, закипевшими радиаторами, а сегодня - нате пожалуйста! - еще более сократив видимость, по долине Чичкана латала холодная белая муть и таяла, едва коснувшись мокрой земли. Сюрреализм какой-то, дикость и нелепица. Стало совершенно очевидно, что перевала нам сегодня не видать, а снег/дождь/град в ближайшее время не кончится. Запас жизненных сил в организме приближался к нижней отметке, руки-ноги ниже колена и локтя уже хронически замерзали, а пальцы так и вовсе потеряли чувствительность. Остановиться означало замерзнуть еще больше, двигаться вперед казалось уже невозможным, возвращаться обратно к виденным в 10км ниже юртам - на это переохлажденные мозги тоже не соглашались, ну а ставить прямо сейчас палатку - бррр! Даже думать об этом не хотелось. Все-таки в конце концов мы остановились, не находя в себе больше побудительных мотивов к дальнейшему движению вверх. Помнится, это был один из немногих моментов в моих путешествиях, когда меня охватило безразличие к собственной судьбе. Я уже как-то научился не замечать, что сводит холодом и усталостью ноги, что ноют промерзшие до костей руки, и что по лицу непрерывным бодрящим потоком стекает ледяная грязь. Мы сказали друг другу несколько отвлеченных, ничего не значащих матных слов, с трудом шевеля замерзшими губами. Никакой рациональной последовательности действий в голове не рождалось, что ни придумай - все было плохо. Впрочем, особого беспокойства я, помнится, не испытывал, скорее равнодушие. Стоял, меланхолически рассматривал, как изящные снежинки, сложные сочетания крохотных шестиугольников, постепенно таяли, попадая на мокрую поверхность моих замерзших, отвратительно-сине-красных ладоней, а в голове вяло дискутировали два ленивых голоса "Ну, не можем же мы тут совсем-то замерзнуть!" - "Ну а отчего же, Артем Викторович, отчего же? Очень даже!" ("Доктор, я могу умереть?" - "А каааак же!"). Неожиданно явилась мне идея странноватая и совершенно непонятно откуда взявшаяся: - Папаш, а помнишь, Бананан сказал Таньке Друбич? - Насчет чего? - Ну, кассету дал: - А, в смысле когда будет совсем плохо? - Ага... - И чё, думаешь пора? - Думаю, давно уж пора... - Ты серьезно что ль? - Главный спросил со странной интонацией, видимо, пытаясь решить для себя, кто из нас псих - то ли я, раз мне в голову лезет такая чушь, то ли он, раз готов воспринимать эту чушь всерьез. - Ну, попробовать-то можно... - эта еще одна моя завуалированная цитата, теперь уже их "Полета над гнездом", преобразила Главного удивительным образом. Он прищурился оценивающе, видимо, облегчая себе работу замерзшей мысли, а затем приобрел некоторую чрезмерную серьезность и пафосность, вероятно, несколько комичную со стороны. Я к тому времени, впрочем, потерял способность адекватно оценивать как события окружающего мира, так и человеческие поведения - и его, и свое собственное. - Ну, давай попробуем... Саксофон кто? - имелось в виду, кто будет изображать саксофонные проигрыши. - Давай ты, что ли... Трезво рассуждая, это был идиотский обмен репликами - из высказанной вслух бредовой идейки, порожденной в моем застывшем сознании мы, каждой следующей фразой усиливая важность и серьезность происходящего, выстроили сцену прямо-таки культового священнодействия, и сами уже почти что верили, что если спеть - что что-то вдруг изменится к лучшему. И чем лучше мы споем (даже не в смысле хм: вокала, а в смысле полноты отдачи и душевного растворения в музыке) тем больше шансов, что это лучшее все-таки настанет. Заметьте, что этот ход мысли и движение души по формальным признакам совпадает с тем, что побуждает верующих молиться. Совершенно очевидно на этом примере, что потребность в молитве существует подсознательно в любом человеке, каким бы сознательным атеистом он ни был, и в критических обстоятельствах эта потребность непременно вырвется наружу, пускай и в таких нелепых формах, как тогда у нас с Главным в промокшей и безлюдной долине Чичкана. Впрочем, согласитесь, что "Лучше страны не найдешь.." - не худшее произведение в истории отечественной популярной музыки. Итак, представляете себе эту картину, написанную тонами драматического сострадания? Два замерзших, промокших, грязных с головы до ног человека, с красными руками и рожами, стоят под снегом вперемежку с дождем на обочине тракта Ош-Фрунзе на высоте около 2600, придерживая свои нагруженные велосипеды, и дурными голосами пытаются изобразить неповторимый солнечный вокал Жанны Хасановны Агузаровой, а через каждые три такта на четвертый один из них - тот, который пониже, с неспокойным взглядом и льдинками-градинками в отросшей бороде - еще и старается воспроизвести кусочек ласкового проигрыша на саксофоне. И все это с совершенно серьезными лицами, более того, отдаваясь этому занятию всеми фибрами души и функциями замерзающего тела - с патетически полуприкрытыми глазами, "брови домиком", эмоциональными гримасами, поклонами-приседами для усиления выразительности, а Главный - еще и перебирая негнущимися пальцами клапаны воображаемого саксофона. Патологически, не по-человечески серьезные лица, тягостное, вероятно, зрелище для адекватного гражданина: наивная вера безнадежных, злое кривлянье психопатов, последнее шоу обреченных паяцев. Под шелест мокрого снега и шум ветра, под грохот бурлящего Чичкана мы выкрикивали слова "в холмах изумрудных петляет река", призванные, по идее, вызвать образы яркого экзотического лета, переполненного до краев счастьем безо всякого изъяна. Абсолютным таким, неправдоподобно совершенным солнечным счастьем: Эта картина так врезалась мне в память, что рискну процитировать тут весь первый куплет (он же, впрочем, и второй), а вы пока попытайтесь себе представить описанную мною картину еще раз. Недавно гостила в чудесной стране. Там плещутся рифы в янтарной волне. В тенистых садах там застыли века. И цвета фламинго плывут облака. В холмах изумрудных петляет река. Как сказка прекрасна, как сон глубока. И хочется ей до блестящей луны. Достань золотистою пеной волны. Хочется, кстати, заочно попросить извинений у Агузаровой и Хавтана за безобразное исполнение и глумление над музыкой, а одновременно выразить им самую искреннюю признательность. Потому что после "Чудесной страны" мы все-таки смогли тронуться дальше, преодолев наметившийся было ступор в сознании и заставив окоченевшие конечности снова шевелиться поактивнее. Временами дорога становилась совсем уж отвратительной, и мы тогда просто шлепали пешком по ледяным лужам в насквозь промокших кедах, с усилием вытаскивая из грязи тонкие нежные колеса полугоночных зверей. Так мы преодолели еще километров 8-10, после чего - слава Богу, может, поэтому я и пишу сейчас эти строчки - увидели на противоположном берегу еще одну киргизскую юрту. Мы свернули к ней сразу же, не советуясь друг с другом, просто как животные во время холодов идут на тепло, так и мы шли на выбивавшуюся из-под крыши юрты тонкую струйку теплого дыма, забыв обо всех человеческих условностях и цивилизованных приличиях. Возможно, если бы спросили меня в тот момент: "Зачем вы туда?" - я бы ответил, сам веря в собственный обман: "Спросить, далеко ли до перевала.". На самом деле шли мы туда в тупом неотвратимом стремлении к теплому спасению. Если бы нас вдруг начали оттуда прогонять - мы бы, наверное, цеплялись за юрту замерзшими руками, пинались бы одеревенелыми ногами, кусались, бодались, лишь бы хоть на секунду продлить свое пребывание в тепле. Впрочем, ничего этого не потребовалось. Почти сразу же, как только мы свернули с дороги, от юрты отделился и направился в нашу сторону всадник на низкорослой мохнатой киргизской лошадке. К тому моменту индивидуальные особенности окружающих людей мне уже мало занимали, так что единственной запомнившейся деталью его облика осталась белая киргизская шляпа, о чем вам и сообщаю. (Эх, об этих шляпах надо будет где-нибудь отдельно упомянуть! Уникальная вещь . Всадник пересек Чичкан, совсем уже в этом месте мелкий, подскакал к нам галопом и сразу же пожал руки. А затем - и спасибо ему за это на веки вечные! - безо всяких "Здравствуйте" и расспросов "Куда путь держите?" сказал обеспокоено, похлопывая нас по плечам: - Давай, давай, быстро в юрта, тепло!.. Совсем замерз, совсем замерз!. При приближении к юрте навстречу нам откуда-то выскочили два волкодава размером с велосипед и с оглушительным лаем бросились на нас. Всадник: одно лишь гортанное слово без гласных - и оба зверя остановились в полете, как будто напоролись на торчащий из земли лом, а потом, глухо подвывая, отправились восвояси, боязливо оглядываясь и виляя хвостом в извинениях. Почетный киргиз. к содержанию Юрта представляет собою сборно-разборный домик, с точки зрения туриста - несколько нелепый и куда более стационарный, чем привычная палатка. Стены юрты образованы раздвижными деревянными решетчатыми щитами, установленными по периметру круга. Один щит отсутствует - это вход. Крыша конической формы поддерживается стропилами, концентрически сходящимися к центру в верхней точке. Вся конструкция покрыта снаружи войлоком, и только в верхней точке крыши остается круглое отверстие для вентиляции, освещения и выхода дыма (впрочем, в "нашей" юрте ималась вполне цивилизованная печь-буржуйка с выходящей вбок дымовой трубой). Верхнее дымовое отверстие можно было закрывать (уж не знаю, как там в средние века, а в 1988 году крышкой верхнего отверстия служил большой кусок толстого полиэтилена). Обитатели юрты были весьма многочисленны, хотя и находились все в прямом и тесном родстве. Во главе генеалогического дерева находились бабушка и дедушка (соответственно "апа" и "ака"), которые, похоже, всю свою жизнь прожили в этой или подобной юрте, кочуя по киргизским долинам на отгонном выпасе овец. Ветвями же генеалогического дерева являлись их дети - человек никак не менее четырех-пяти, насколько я понял. Дети эти, в основном сыновья, повзрослев, уехали в Талас и Фрунзе и перешли к оседлой городской жизни. Переженились, понарожали несметное количество детей, и вот теперь отправили этих детей на летние каникулы к бабушке с дедушкой, то есть в эту самую юрту. Таким образом, мы застали в юрте "апу" и "аку", их младшего сына Кадыра (того, который и встретил нас верхом на лошади), одну из невесток и целый выводок разнообразных мелких ребятишек, совершенно не поддающихся учету. Несколько особняком в этом ряду стояла барышня лет шестнадцати (а может старше? а может младше? кто их разберет , которую можно было посчитать или младшей дочкой, или старшей внучкой - мы так и не уяснили для себя. Разумеется, эта относительно целостная и подробная картина родства сформировалась у меня не в первое мгновение нашего появления в юрте, а постепенно. А в первое мгновение: Занятное свойство организма - в нем активизируются именно те органы чувств, которые жизненно важны на данный момент. В тот момент нас донимали холод и голод, а важнейшими из чувств были тепловые и вкусовые ощущения. Я очень смутно помню внутренний облик юрты, проступающий сквозь полумрак, выставленные отовсюду нам навстречу невыразительные малоподвижные темные плоские лица, я почти не помню их голосов и тех немногих слов, которые мы друг другу говорили. Зато я отлично помню главное впечатление тех первых мгновений - ТЕПЛО. Всепобеждающее, всепроникающее, размягчающее, отпускающее и расслабляющее. Я помню, как я сидел, прислонившись спиной к деревянному столбу каркаса, по губам ползала улыбка пьяного от счастья человека, я подставлял свои окоченевшие руки под волны спасительного тепла от буржуйки. Темнота улыбалась ласковым теплом. От нас с Главным исходили клубы холодного тумана, которые растворялись в теплом воздухе под сочувственное цоканье киргизов. Практически сразу же неодолимо потянуло в липкий горячий сон, от которого трудно было удержаться. Казалось, если закрыть глаза хотя бы на секунду, они слипнутся намертво, спаянные долгожданным успокоением, и никакими силами не разлепить их до самого утра. Ну, а дальнейшие впечатления (очевидно, вторые по степени важности для организма) - гастрономические. Общий список блюд я припоминаю уверенно, хотя с порядком их чередования могу что-нибудь и напутать. Итак, сначала был чай, это точно. Чай с сахаром. Черный байховый, впервые за время экспедиции (до этого подавали и угощали только зеленым). Крепкий и очень горячий, такой, что можно было греть о кружку дрожащие руки, прикладывать ее к своим щекам, к животу или Главному к пояснице, отчего тот блаженно шипел "кааайф!..". Потом, когда чай немного отбил охоту спать, последовал основной пункт меню - корытце с расплавленным бараньим жиром, в котором было навалено: Хм, и не знаю как сказать: В общем: то съедобное, что останется от барана, если срезать с него мясо и выпотрошить внутренности. То есть разнообразные, часто раздробленные мозговые кости с остатками мяса на них, полупрозрачные хрящи и куски бараньего сала. Видя нашу нерешительность, "апа" или невестка сами вытаскивали из корытца оптимальные куски и вручали нам. Апофеозом же прозвучали две половинки бараньей нижней челюсти со щеками и губами, которые были нам преподнесены после короткого совещания между "апой", "акой" и невесткой. Ход совещания (происходившего на киргизском) натолкнул нас на мысль, что челюсть - прерогатива почетного гостя, поэтому пришлось изо всех сил демонстрировать, что благодарность наша безгранична (так оно, впрочем, и было, однако челюсти тут не при чем). Бороться с челюстью оказалось делом нелегким - губы и щеки были жесткие и жилистые, взгляд постоянно спотыкался на торчащих из челюсти желтых, полусъевшихся овечьих зубах, и все это как-то не способствовало аппетиту. Так посоветую вам - если будут вас угощать в юрте бараньей челюстью, не отказывайтесь, но и напрашиваться на нее не стоит. Завершалась трапеза "кыном" - это киргизская разновидность хлеба: ромбообразные кусочки теста забрасываются в кипящий бараний жир и извлекаются оттуда через несколько минут. А начиная с челюсти (а может, и раньше) процесс пищеварения поддерживался кумысом, который хранился где-то у "апы" в загашнике в раритетной деревянной бадейке. Исключительная вещь! По крайней мере, для уставшего велосипедиста вечером. Мы с Главным, не подозревая об алкогольных свойствах кумыса, дули его кружку за кружкой под одобрительные перемигивания "аки" и Кадыра, и где-то после третьей-четвертой кружки очертания юрты стали близкими и родными, лица "апы" и "аки" казались вселенски мудрыми и всепонимающими, черноголовые ребятишки - славными и сообразительными, а полувнучка-полудочка - вполне сносной барышней, смешливой и краснеющей сквозь загар, зажимая обеими руками свое хихиканье с провинциальной застенчивостью. Бородатый белый дядя строил ей забавные рожи, а более длинный белый дядя иногда смешно подмигивал, не меняя выражения лица. И только бараньи зубы, торчавшие из деликатесной челюсти со всем своим грубыми реализмом, никак не теряли отталкивающих очертаний, неподвластные кумысному волшебству. Признаться, по наивности я приписывал такое свое состояние действию горной болезни, о которой мы столько наслушались перед отъездом и которой так опасались. Якобы именно из-за этой "горной болезни" какой-то посторонней чередой проходили мимо сознания вежливые разговоры с обитателями юрты, и не очень запомнилось торжественное представление Кадыром всех членов династии, которое сопровождалось юмористическими комментариями дедушки на киргизском. Дедушка-"ака" вообще, похоже, был большой остряк. Во время представления всех членов семейства заезжим гостям, которое Курбан производил на русском языке, дедушка отпускал комментарии на родном наречии по поводу каждого, и судя по всему, комментарии были что надо - под общий одобрительный хохот замурзанные плосколицые малыши тупились, мотали головой и прятали лица в ладонях или в длинных полах женской одежды, взрослые джигиты нарочито хмурились, по-клоунски хватались за головы, якобы спасаясь от праведного гнева "аки", а достойные киргизские женщины закрывали рты руками и хихикали так, что глаза полностью скрывались в узких щелках. Шутливый комментарий достался и бабушке-"апе", однако бабушка в долгу не осталась и ответила "аке" что-то такое, что дедушка даже одобрительно крякнул и воздел руки к небу - мол, Аллах тебе судья, женщина. И тут уместно будет вообще порассуждать о существенных отличиях между положением женщины в узбекском и киргизском доме. У узбеков подобная ответная острота воспринималась бы как дерзкая выходка, неуместное попрание узаконенной немоты и попросту нарушение устоев, в то время как у киргизов - всего лишь как милая шутка. Кочевой народ принял ислам намного позже оседлого и не настолько глубоко впитал доктрины исламского домоустройства, так что в этом смысле порядки у киргизов существенно демократичнее. Единственной из всего семейства избежала комментария полудочка-полувнучка, которая и без комментариев краснела и вибрировала как майская роза. Тут, видимо, дедушка проявил мудрую житейскую деликатность - ни к чему было устраивать барышне тест на самообладание в присутствии чужеземных путешественников. Тем временем снег и дождь, доселе непрерывно хлеставшие по крыше и стенам юрты, почти закончились, и "апа" дала команду открыть вентиляционное отверстие вверху. Курбан взял специально заготовленную для этой цели крючковатую палку, встал и попытался палкой отодвинуть полиэтилен в сторону или отогнуть его край. Полиэтилен был мокрый, тяжелый, палка скользила и дело шло не слишком успешно. И тут штурман экспедиции, самодовольно хмыкнув "Ха!", просто встал и, пользуясь своим ростом, запросто открыл отверстие голыми руками. Киргизы одобрительно зашумели, дети захлопали в ладоши, а затейник-дедушка снова отпустил какой-то комментарий, вызвавший дружный хохот. Я растерянно и вопросительно глянул на Курбана. - Ха-ха-ха! Он говорит - ты теперь будешь "почетный киргиз". Хорошо дырку открываешь-закрываешь... - Пачотны кыргыз! - подтвердил мне дедушка, весьма довольный своей шуткой. Пока я разводил руками и раскланивался, Главный монотонно бормотал себе под нос что-то типа "сидя книги брал со шкафа, и не раз ему в кино...". В конце вечера нас еще ожидали минуты ужаса - когда все было съедено и выпито, и мы уже по наивности надеялись, что нас сейчас уложат где-нибудь здесь, Курбан сказал "Теперь спать давай, палатка!", и с этими словами открыл дверь, вышел из юрты и поманил нас за собой. Признаться, в этот момент у меня упало сердце. Как?! Нас все-таки выпроваживают?! В эту угольно-черную и мертвенно-холодную ночь? И после этой теплой юрты с горячим бараньим жиром, ароматным хлебом и терпким кумысом, нас все-таки выкинут на улицу, как сраных котов, и нам все-таки придется устанавливать нашу скукоженную холодом палатку, залезать в застылые спальные мешки, натянув на себя все одежды, и дрожать от холода всю ночь?! Оказалось, нет. Курбан отвел нас в небольшую брезентовую палатку, уже стоявшую позади юрты. При свете фонарика на полу были видны наваленные в несколько слоев овечьи шкуры. Оказывается, в обычные дни палатка эта предназначалась для новорожденных ягнят. Мы с кислыми рожами поблагодарили за предоставленный ночлег, затем все-таки напялили на себя всю одежду, залезли в спальные мешки и завернулись в кудрявые вонючие шкуры, не особенно-то рассчитывая согреться. А зря! Под несколькими тяжелыми слоями овечьей шерсти оказалось исключительно тепло и уютно, и как только мне удалось спрятать от холода лицо (подняв воротник свитера до носа, натянув шапку до подбородка и нахлобучив сверху капюшон спальника) - я провалился в мертвый, глухой, каменный сон сильно уставшего человека. Ала-Бёль - Тюй-Ашуу. к содержанию Пробуждение запомнилось как безжалостная смена температуры. Садистская волна тяжелого холода навалилась на нос и лицо и я проснулся, не в силах ей противостоять. - Подъем, Тём! - это Главный, проснувшийся раньше, стащил с меня капюшон и шапку. Солнце, видимо, уже поднялось, и ровный свет хмурого бутылочного оттенка наполнял палатку сквозь брезентовые стенки. Снаружи слышалось какое-то шевеление. Контраст между теплым уютом под многослойной овчиной и стоячим холодным воздухом был неправдоподобен, и мы с трудом заставили себя выбраться из-под спасительных покровов и вылезти наружу. Погода слегка улучшилась. Ни дождя, ни снега не было, но ущелье все еще было заполнено низкими серыми тучами. Впрочем, кое-где в них, видимо, уже наметились просветы, потому что на противоположной стороне ущелья играла переменчивая мозаика темных и светлых пятен. Воздух сырой и промозглый, сквозь просветы в облаках кое-где выше по склону белели небольшие снежные пятна, однако в целом пейзаж был вполне зеленый летний, и только в глубоких тенях за камнями промерзшая за ночь трава похрустывала, если на нее наступить. А на камнях в неподвижной позе с биноклем в руках сидел Кадыр, этакое брезентово-кирзовое изваяние без мимики лица. Рядом лениво развалились две лохматые псятины, равнодушно жмурясь и лишь изредка приподнимая уши-локаторы. Мы внимательно вгляделись в противоположный склон, по направлению бинокля - зеленая травянистая декорация была усыпана грязно-белыми горошинами. Овцы! До них было, наверное, почти километр по прямой. Кадыр оторвался от своего бинокля, приветственно помахал нам рукой, а потом слегка напрягся позой и лицом, как-то мимолетно переменился и - вдруг! - издал чудовищной пронзительности свист, от которого мы с Главным готовы были аж на землю сесть. Соловей-разбойник и Данни МакКафферти в одном лице. Обе псятины вскочили, как подброшенные катапультой и вытянулись в предстартовой позе, все внимание, ловя любое дуновение во взгляде хозяина. А хозяин, слегка передохнув после изданного свиста, вдохнул поглубже и издал новый грандиозный звук - гортанный односложный крик, аж пополам сгибаясь на выдохе и вываливая язык наружу. После паузы Кадыр разрешил наше изумление своим комментарием: - Овец зову, вниз надо... Там одна овца есть, умный... Когда зову - понимает, вниз идет. Остальные глупые. Бараны - вообще дурак... Надо посмотреть... Он снова прильнул к биноклю и замер неподвижно. Потом начал разочарованно цокать языком - сначала медленно очень, потом чуть быстрее. Оторвался от бинокля: - Черт-шайтан, остальные совсем дурак, не понимает совсем. Она одна вниз пошла, остальные стоят, не слушают... Напряжение псятин достигло апогея, до дрожи готовые сорваться - взведенный курок, негры-спринтеры в стартовых колодках. Наконец еще одна короткая команда, на сей раз негромкая спокойная - и оба лохматых зверя молча, огромным прыжком с низкого старта ушли вниз к Чичкану. Спустя пару десятков секунд, преодолев скачками грязный холодный поток, они уже отряхивались на противоположном берегу, а потом начали неутомимым аллюром подниматься по противоположному склону, слегка уменьшаясь в размерах. Раздались отзвуки хриплого лая, повторяемые эхом. Лохматые силуэты постепенно терялись на фоне травы и камней, летящий полет превратился в умеренное неторопливое перемещение, а затем и вообще в движение ползком по бескрайнему зеленому полю - расстояние давало о себе знать. При приближении к овечьей отаре псятины, доселе бежавшие одна за другой, тактически грамотно разделились. Одна пошла вверх, огибая отару справа, а вторая устремилась вверх напрямик, рассекая отару на две части. Белые грязные комочки наконец пришли в беспорядочное движение, панически устремляясь то туда, то сюда. Тем временем вторая овчарка, пронзив отару насквозь, поднялась по склону выше овец и начала огибать их слева. Таким образом, оба зверя оказали над хаотично рассеянной отарой, поджимая ее с двух сторон. Под действием первобытного страха перед хищником овцы начали спускаться вниз, кто стремглав в испуге, кто лениво и неохотно. Курбан удовлетворенно хмыкнул, опустил бинокль, встал и направился к юрте, не забыв и про нас: - Ну, пошли кушать! Завтрак в целом мало отличался от вчерашнего ужина. С замиранием сердца мы ожидали повторения вчерашней бараньей челюсти - но нет, избавил нас от нее Господь. Ну а остальное мы сожрали с не утихающим аппетитом под непременный кумыс. На дорожку апа налила нам еще по литровой фляге этого кумыса, и началась трогательная церемония прощания. Честно говоря, не часто в жизни доводилось мне испытывать такие трудности неожиданного характера - невозможность выразить доступными словами, жестами и выражением лица всю степень нашей благодарности. Русский язык обитатели юрты знали не здорово, а что касается придания гримасы максимального добродушия собственному лицу - выяснилось, что как-то не приспособлены мы к этому. Оказывается, это почти лишняя функция - способность выказывать максимальную доброжелательность к человеку, и не дежурно-американский "чииз", а искреннее расположение и признательность. Редко применяется эта функция, оттого и выполняется с трудом. Уж не знаю, как мы справились, но, видит Бог, старались изо всех сил. На память осталась прощальная фотография - выводок киргизов в статичных позах группового снимка (в центре сидя ака и ата, вокруг стоя остальные взрослые, между ними выставлены вперед непоседливые дети), над киргизами я, за мною юрта, и все это на фоне хмурого горного склона. И вопреки расхожим заблуждениям - вполне нейтральные лица, с выражением собственного достоинства. Люди, знающие себе цену и осознающие свое место на земле среди облачных гор и травянистых равнин, не ведающие суеты и бегающих глаз, со спокойным, умиротворенным и уверенным взглядом. Особенно выделяются трое - дедушка-ака, полувнучка-полудочка и автор текста. Автор текста отличается ростом и цветом волос, полувнучка - некоторой, на европейский взгляд, внешней привлекательностью, а вот дедушка - отдельная песня. По первому впечатлению это просто человек средних лет, присевший отдохнуть. Выжженное киргизским солнцем и выглаженное ветрами лицо с натянутой кожей, почти без морщин. И только присмотревшись можно отметить едва уловимое доброе смешливое снисхождение в глазах-щелках из-под киргизской шляпы, с этаким оттенком: "Все вы тут - детишки и пацанва против меня. Это я с вами просто в поддавки играю". Жизненный опыт. Мы привыкли называть этих людей чурками, смеяться над их попытками проехать на такси с Казанского вокзала на Ленинградский и незнанием русского языка. Могу однако предположить, что два велосипедиста, дрожащие под снегом в промокших майках и несерьезных ветровках, ничуть не менее смешны с точки зрения исконных обитателей верховий реки Чичкан. Разница в том, что нам, жителям столицы и города-героя, и в голову не придет поспешить на помощь киргизу, заплутавшему в наших каменных джунглях. И тем более мы не побежим стремглав наперерез двум замерзшим велосипедистам, проезжающим по дороге в трехстах метрах от нашей подмосковной дачи. Я не буду говорить про аборигенов Кавказа или Крайнего Севера, потому что не знаю, но что касается узкоглазых жителей Средней Азии - уверяю вас, если они и кажутся нам смешными, то ничуть не меньше чем мы им. И мы совершаем большую ошибку, если судим по всей нации по тем ее представителям, которых эта нация делегировала в столицу. Уверяю вас - это не лучшие представители. Эти представители - небольшая, наиболее подвижная взбудораженная пена нации, самая устремленная по стезе кажущихся успехов, самая жадная, нахрапистая и оторванная от природных и генетических корней, это те, кого Гумилев-младший назвал бы их пассионариями. Не стоит судить по ним. Основная часть нации - та, которая продолжает достойно проживать на исконных землях в равновесии с собой и окружающей природой - совсем иная. Им эта самая Москва на фиг не нужда, они самодостаточны, приветливы, добродушны и от природы по-своему мудры. Это люди с плоскими неподвижными и маловыразительными, с точки зрения европейца, лицами. Это люди, жизненный круг которых замкнут долиной Чичкана, юртой, горами, отарой, лохматыми собаками и низенькими мохнатыми лошадками. Это люди, для которых областной центр Талас - край света. Это люди, которые в тот день спасли нам с Главным если не жизнь, то уж здоровье-то точно. Низкий поклон. * * * Почти сразу же после выезда, километрах в двух-трех от юрты, дорога пересекла Чичкан (вернее, грязный мутный ручей, исток Чичкана) и наконец-то серпантином потянулась круто вверх на перевал Ала-Бёль. Подъем этот не особенно запечатлелся в моей памяти, что связываю с действием утреннего кумыса и вызванной им "горной болезни" (Верите ли - мы к тому моменту все еще не распознали её тривиальной сущности и пребывали в идиотском убеждении, будто некоторая расслабленность и "расползающееся" сознание суть результат кислородной недостаточности). Помню только, что погода плавно перетекала из тумана в дождь и обратно, долина была по-прежнему забита облаками и укрыта сырой мглой. Сильного дождя, однако, не наблюдалось - похоже, мы уже поднялись выше основных дождевых облаков. Видимость была отвратительная, и сквозь эту мглу кое-где проступали контуры мокрых скал, а чуть выше - грязные снеговые пятна. Дорога совершенно раскисла и временами представляла собой сплошное грязное месиво, размазанное по каменным неровностям, так что большую часть восьми- или десятикилометрового подъема мы преодолели пешком. В утешение отмечу, что было все-таки потеплее, чем накануне вечером, к тому же мы решились надеть на себя под куртки всю имевшуюся одежду, в том числе и свитера - во-первых, проливного дождя уже не было, а во-вторых, окрыленные встречей с гостеприимными киргизами, мы теперь рассчитывали на такие встречи и в дальнейшем, так что было решено: пусть свитер промокает, нехай. (Возможно, читателя несколько утомило мое внимание к деталям гардероба. Негодование ваше вполне объяснимо, но и вы меня поймите и снизойдите - мысли об одежде и погоде занимали нас все эти холодные часы и дни, и были сутью и способом существования. Я весь был - одна переохлажденная судорожная мысль об одежде и костре. Такова уж специфика путешествий. Обнаглев окончательно, добавлю: скажите еще спасибо, что не привожу в тексте наши ежедневные куцые мыслишки и примитивные разговоры о еде и воде - собственно, и составлявшие основное содержание экспедиции). И на перевал мы въехали тоже как-то незаметно. Хлюпающая под ногами дорога вдруг несколько выпрямилась, мы, обрадованные, оседлали зверей и прокатились метров триста до проступающего из влажной мути склона, а затем завернули за него. И нате: традиционный гипсовый козел, "пер.Ала-Бёль 3147м". Кроме того, перевал был ознаменован усилением дождя, видимость совершенно отсутствовала - ни тебе чарующих голубоватых далей, ни бездонных пропастей под ногами, ни сурового нагромождения каменных гигантов вокруг - только холодный дождик, моросящий из этой непролазной мокрой ваты, висящей в воздухе. Сохранившееся фото лишено выразительности: грязный хмурый человек вместе со своим грязным (чуть не написал "хмурым") зверем стоит на обочине мокрой дороги с разъезженной колеей, которая исчезает в тумане. С тем же успехом это может быть не усталый велотурист на киргизском перевале Ала-Бёль, а пьяный сельский почтальон в среднерусской деревне, который унылым октябрьским утром вышел из дому, плюхнулся спьяну в лужу, затем все-таки вылез из нее и, не отряхиваясь, схватился за велосипед. Пожалуй, только кусок скального обрыва, диагональю попавший в кадр, развеивает сомнения - нет, все-таки не почтальон. Про спуск тоже ничего хорошего не вспомню. Все та же грязь и сырость, череда луж несется навстречу, и злобную досаду вызывают мысли, что еще чуть погуще туман - и можно уже не вписаться в очередной поворот. Зверь, облепленный грязью с головы до ног, вел себя прескверно - то при обоих зажатых тормозах норовил "дать юзА", то уходил из-под меня в каком-то неожиданном направлении, норовя сползти в лужу, а заодно и меня в нее скинуть. Родео на взбесившемся жеребце. У Главного те же проблемы. Он их решал традиционно для себя - приотпуская тормоза, в результате разорвал пару спиц на выбоинах сохранившегося кое-где асфальта. Наконец, приспустившись, мы вынырнули из облаков на свет Божий и оказались в долине речки Суусамыр. Впрочем, и при возросшей видимости долина Суусамыра выглядела неприветливо. Низко нависшие облака давили к земле, оставляя доступной взору и воображению лишь узкую щель между сырой каменистой поверхностью долины и нижней кромкой свинцовых туч, из-за чего очертания окрестных гор выглядели ущербными и безжалостно обрубленными сверху. По лишенным растительности склонам сбегали надоедливые ручьи и потоки, которые, достигнув равнины, образовывали хитросплетение грязных бурлящих русел. Дождь, однако, прекратился, и настроение наше держалось чуть выше нулевой отметки. В этой обстановке мы и достигли примечательной точки, означенной на карте как место слияния трех дорог, спускавшихся с перевалов Ала-Бёль, Отмёк и Тюй-Ашуу. Карта даже обещала нам в этом месте некий населенный пункт с наименованием Отмёк, но реальность превзошла все ожидания. Среди нескольких промокших кирпичных сараев нас встретила вполне пристойная шоферская столовая. В ее скудном ассортименте в этот час присутствовали только лишь какие-то пирожки, однако и пирожкам, и теплому сухому помещению мы были рады беспредельно. Около часа провели, отогреваясь и обсыхая, пожирая пирожки в несметных количествах. На этом фоне - Михаил Муромов, "Яблоки на снегу". Кто-нибудь помнит такой советский хит из восьмидесятых годов? Вот и я не вспоминал бы его никогда в жизни. Если бы только не услышал его тогда по радио в шоферской столовой Отмёк, после трех недель, совершенно беспросветных в музыкальном плане: однообразных назойливых национальных мелодий, которые уже успели (тут я, сдерживаясь, с трудом избегаю сложного нецензурного глагола) осточертеть нам за это время. И если до того эти самые "яблоки" почему-то безотчетно ассоциировались в моем молодом воображении с женскими грудями (ну, розовое... на белом...), то после 88-го года - исключительно с развилкой дорог между перевалами Ала-Бёль, Отмёк и Тюй-Ашуу, низко нависшими облаками над мокрыми каменистыми склонами и пирожками с невразумительной бараньей начинкой. После пирожков пошло как-то повеселее. Дорога тянулась по вдоль Суусамыра с едва уловимым уклоном, долина расширилась и приобрела корытообразную форму - плоское пространное днище с речкой посередине, обрамленное двумя горными цепями на расстоянии километров десять друг от друга. Сплошной облачный панцирь начал распадаться на отдельные светлые облачка, в просветах появилось солнышко. Впрочем, полноценное тепло так и не наступило - градусов 20 при беспокойном, тревожном ветре вдоль долины, причем только на солнце. Лишь только стремительная тучка наползала на светило, как температура падала градусов на пять. Долина Суусамыра представляла собой пустынное и довольно безрадостное зрелище. Однообразная волнистая степь, покрытая высокой желтоватой травой, по краям переходила в пологие невыразительные отроги, за которыми вздымались параллельные горные цепи. Ощущение какой-то оторванности, обреченности, пронизывающей пустоты и неустроенности. То ли это от безлюдной местности (исчезли даже киргизские юрты), то ли оттого, что в поле зрения нигде не попадает ни лес, ни кустарник. Спускаясь взглядом по горным склонам вниз, почему-то ожидаешь увидеть хотя бы неширокую зеленую полоску лиственных крон вдоль реки, и когда вместо нее обнаруживаешь лишь широкую канаву с бурлящим потоком между каменными осыпями, кажется - здесь какая-то ошибка, это ненастоящее, наспех недоделанное и брошенное. Завывание ветра усиливает общее безрадостное впечатление. В общем, высота 2300 уже сказывается на природе. ...Я неторопливо катился первым, больше глядя под нос, чем вперед, устало сложив руки на руле и уже не ожидая ничего интересного. И вдруг боковым зрением отследил, даже не успев удивиться или испугаться - будто кусок дорожной обочины отделился от почвы и без усилий, волнений и эффектов бесшумно последовал за нами следом с велосипедной скоростью, держась в трех-четырех метрах сбоку. Мгновение в непонятках, бесшумное пятно параллельным курсом, потом впечатляющий шумный взмах - ух ты! - это же здоровенная хищная птица, напуганная нами, плавно планирует в метре над землей, разметав в стороны полутораметровые пестрые бело-коричневые крылья и ювелирно управляясь по тангажу и крену нежными нюансами крайних перьев. "Летающая Крепость" на взлете. Еще шумный взмах, еще! Под хлопанье крыльев и наше почтительное изумление этот киргизский птеродактиль слегка приподнялся над дорогой и нехотя начал отворачивать вправо, демонстрируя исполинский размах мощных крыльев, светлое пуховое подбрюшье, мохнатые лапы с устрашающими когтями (шасси еще не убраны) и широкий раскидистый веер хвоста. На тяжелом бреющем бомбовоз неторопливо удалился в сторону гор, сдавленно клякнув нам на прощанье. Мы даже притормозили в растерянности. - Наши... На Москву пошли... - поделился я впечатлениями с Главным. - Ну, ваще зверюга, скажи? Блин, барана в когтях унесет, и не поперхнется! - Главный пребывал в возбуждении. Ну, барана - не барана, а ягненка этому летающему монстру, наверное, и впрямь утащить было под силу. Еще долина Суусамыра запомнилась встреченными нами двумя-тремя передвижными пасеками. Это остроумное сооружение представляет собой прицеп-фургончик, набитый пчелиными ульями. В начале лета тягачи развозят такие фургончики через перевалы по киргизским горным долинам, а ближе к осени свозят их обратно вниз вместе с урожаем великолепного меда. Возле каждого вагончика обитает дедушка-пасечник в неизменном киргизском колпаке, обреченный на относительное одиночество в течение нескольких месяцев. И тут пожалуй пришло время пропеть хвалебную оду киргизскому колпаку, как его называют сами киргизы, а я бы его все-таки именовал шляпой. Итак, перехожу на возвышенный тон: если даже вклад киргизского народа в сокровищницу мировой цивилизации ограничивался бы лишь изобретением колпака, одно это уже должно подвигнуть к патетическим записям в скрижалях. Ибо вещь эта есть неоценимая и исполненная неисчерпаемого внутреннего содержания. Не говоря уже об удивительных утилитарных свойствах этого головного убора (в нем прохладно в жару и тепло в холод), он обладает еще достоинствами эстетическими и психотерапевтическими. Белый войлочный колпак в форме тюльпана с черной окантовкой, четырьмя продольными линиями и характерным орнаментом между ними. Существует не менее восьми способов складывания полей этого колпака, все восемь вариантов ласкают взгляд, врачуют душу и источают умиротворение. Стоит только взглянуть на этот колпак теплого и мягкого желто-белого цвета, и на душе становится уютно и спокойно, тревоги и сомнения уходят на второй план, хочется остановиться и посидеть немного, не задумываясь ни о чем. Отличная вещь - киргизская шляпа-колпак! Один такой я даже в Москву привез. Ближе к вечеру дорога ушла от русла Суусамыра, свернула к горам, и скоро мы снова почувствовали начало подъема - и глазами, и ногами, и дыхалкой. Насколько можно было проследить взглядом, дорога петляла вверх по отрогам, а затем переходила в столь любимый нами крутой серпантин на перевал Тюй-Ашуу. Перед началом подъема мы решили выпить для бодрости кумыса, которым киргизы наполнили наши фляжки еще утром. Сказано - сделано! И буквально через пять минут снова навалились на нас симптомы той самой "горной болезни": потеря концентрации и отстраненность от внешнего. Только в этот момент Главный, имеющий природное сродство к алкоголю, наконец-то прозрел первым: - Тём! Так это ж... Пьяные мы немножко, по-моему... - То есть ты думаешь, что этот кумыс - бухло? - я, сопоставляя данные и впечатления, дивился его прозорливости. Все выстраивалось в стройную цепочку. - Думай - не думай, а мы-то с тобой вроде бухие... Или как? - Похоже... Похоже... А на четвертый день Зоркий Сокол заметил, что одной из стен в сарае нету! Смехотворность очевидного открытия алкогольных свойств кумыса временно привела нас в состояние лихорадочного, безостановочного веселья. Получается - если не знаешь, что пьешь бухло, далеко не сразу поймешь, что ты пьян... Впрочем, вся эта дурь быстренько выветрилась из головы за первые полчаса подъема, и в дальнейшем напоминала о себе лишь только более частыми, чем обычно, остановками с бешено колотящимся сердцем и унизительными пешеходными отрезками. Здесь мы, кстати, в очередной раз совершили детскую ошибку - поползли на этот перевал ближе к вечеру, совершенно не считаясь со временем и суточными колебаниями температур. Нормальный человек поставил бы палаточку у подножия, отдохнул бы ночью по-людски, а уж с утра пошел бы корячиться в гору. Но нет, мы не таковы! Как ударит в голову кумысная "горная болезнь", как увидим над собой серпантин, уходящий куда-то к снегам среди обрывистых склонов, так забываем все и тянемся вверх. В этом состоянии и застал нас вечер. Я много раз видел впоследствии, но каждый раз не уставал удивляться той разительной перемене, которая происходит в горах с природой и человеком, стоит лишь солнцу скрыться из пределов прямой видимости. За какие-то четверть часа температура обвалом опускается на 10-15 градусов, сквозь разреженную атмосферу земная поверхность быстро и безвозвратно отдает накопленное за день тепло куда-то в космос, а ущелья наполняются ледяным воздухом, стекающим со склонов. И пусть еще озарена, светла и разогрета обширная долина Суусамыра под нами, пусть еще переливаются серебром его извилистые, уже неслышные отсюда далекие струи, пусть еще высятся на противоположной стороне долины освещенные солнцем горные цепи Сусамырского хребта с белыми пятнами снежных отблесков - на нашей стороне, как только солнце скрылось за иззубренным горным склоном, наступил мертвенный серый холод, заставляющий даже на крутом подъеме натягивать на себя дополнительные одежды. А натянув, оглядеться еще раз, прерывисто хрипя, в изумлении: неужели над нами тот самый привлекательный склон, который еще полчаса назад манил прихотливой игрой света и тени, заставлял приподниматься на цыпочки от нетерпения, благоговеть от восторга перед изяществом светлых вертикалей? Солнце исчезло - и теперь над нами нависали мрачные каменные нагромождения, тяжелые скалы давили на психику хаосом изломанных линий, в складках которых и на внутренних поворотах серпантина копились и застаивались серые туманные облака холода. И сразу в голове автоматически рождается чувство беспокойства и безотчетного страха, с которым стараешься бороться, держась нарочито бодро и разговаривая преувеличенно-уверенно, и который все-таки никак не удается побороть до конца, и враз ощущаешь себя заброшенным, забытым и покинутым. Как если мама впервые отвела вас в детский сад, а сама ушла на работу, бросив незнакомой тете. Или когда последний пароход ушел на материк... Так и здесь - будто кто-то сильный и добрый вдруг снял с вас свое покровительство, оставив один на один с. Резюме: в возникновении и поддержании жизни на планете необычайно велика роль белого карлика, удаленного от нее на расстояние 1 а.е. Где-то посреди подъема наблюдали ржавый комбайн "Нива", который валялся перевернутым у подножия каменистой осыпи под очередным поворотом серпантина. Похоже, какое-то отчаянные механизаторы пару лет назад пытались перегнать зерноуборочную технику через перевал Тюй-Ашуу. Безумству храбрых. Перевал, как всегда долгожданный почти до потери надежды, тем не менее появился, опять-таки как всегда, неожиданно. Вместо перевала как такового - зияющий черный въезд в тоннель и перед ним захламленная площадка с каким-то сараем, а еще выше - полуразрушенный серпантин к метеостанции Тюй-Ашуу. Все погружено в разреженное облако ледяного тумана. Тоннель вызвал у нас повышенный интерес, и мы даже собрались сфотографировать его, невзирая на спускавшиеся сумерки. Только слезли, только главный достал свою "Смену", а я придал лицу более-менее благообразное выражение, как из сарая (гляди-ка - оказался обитаем!) выскочил дедушка-киргиз в телогрейке и шапке-ушанке, и принялся верещать, шамкая беззубым ртом и отчаянно жестикулируя. Оторопев, мы некоторое время пытались комбинировать редкие узнаваемые слова, дабы они предстали в форме информации: "кыргыз метро", "фотография", "секрет", "нельзя". А, ну ясное дело! Этот тоннель - киргизское метро, стратегический секрет, категорически нельзя фотографировать. Пригляделись: и вправду над входом в тоннель изображена буква "М" точь-в-точь такого дизайна, как и опознавательный знак Московского метрополитена. Это развеселило нас еще больше, чем сам дедушка, и Главный вновь начал наводить свою "Смену" на резкость, дабы запечатлеть это чудо строительного гения - киргизский метрополитен. Тут, однако, дедушка заверещал пуще прежнего, совершенно исключив русские слова из своей речи и перейдя на гортанные "кырды-бырды-мырды". Недюжинные эмоциональный напор и решимость во что бы то ни стало. Показалось вдруг, что если сейчас Главный нажмет на спуск, то у дедушки произойдет разрыв сердца. Мы приостановились и полшага назад, Главный приспустил "Смену" до уровня груди. С одной стороны глупо, с другой - получается, вот щелкнем фотоаппаратом и тем самым пройдемся сапожищами по чему-то для нас смешному, а для него - важному, составляющему смысл и содержание. Что-то такое, достойное снисходительного уважения. Как Фонарщик из "Маленького Принца". Главный спрятал "Смену" обратно, мы еще погыгыкали и похихикали насчет стратегических ракет "MX", циркулирующих на подвижных платформах по запутанной системе киргизских горных тоннелей, а затем бесстрашно въехали в этот черный промозглый провал. Вечерний холод сменился холодом прямо-таки ледяным, мертвенным, до дрожи в зубах. Без сомнения, "киргизское метро" строилось для обыкновенных автомобилистов, вооруженных фарами ближнего и дальнего света, а вовсе не для ненормальных велосипедистов, лишенных способности интуитивно ориентироваться в кромешной тьме. То есть, в отличие от тоннеля Садового кольца под Маяковской, в "киргизском метро" не было предусмотрено освещение. Вообще. Жиденький туманный свет от входного отверстия быстро рассеялся, и дальше мы осторожненько катили в совершенном чернильном мраке, пытаясь ощупывать невидимую дорогу передним колесом. Пару раз я задевал локтем за бетонную стену тоннеля, обдирая кожу. Чтобы хотя бы не столкнуться друг с другом, мы принялись молодецки орать дурными голосами, наполняя замерзшую черноту тоннеля многократным гулким эхом. Каждый старался издать вопль поужаснее в надежде напугать напарника. Душераздирающий, леденящий кровь в жилах и пробирающий до костей. В общей сложности это безобразие продолжалось чуть меньше километра. Наконец впереди забрезжило пятно мутного света, мы повеселели, перестали орать и вскоре выехали на... Да никуда мы не выехали, а скорее наоборот - сразу въехали. Въехали в сумерки, наполненные плотным ледяным облаком. Не видно вообще ничего, только край обрыва вниз и каменистые склоны метров на двадцать, уходящие вверх, в туманные сумерки. В воздухе висят, не падая, мельчайшие водяные капли. Где-то снизу глухо, едва слышно шумели каскады ниспадающих потоков. Холодно - не передать как, особенно мокрым от недавнего подъема велотуристам. Подпрыгивая и приплясывая, судорожными движениями натянули на себя все, что только можно, лихорадочно поставили палатку и засунули туда мешки. Холодная, чуждая на ощупь ткань, которую, кажется, никак не согреть теплом человеческого тела. Поеживаясь, забились внутрь, стуча зубами, и долго пытались убаюкать себя до состояния расслабленного уюта. А затем провалились в зыбкий мерзлый сон. Вниз! к содержанию Это, несомненно, была самая холодная и мерзлая ночь в моей жизни. Не столько в смысле температуры (было всего-то наверное чуть ниже нуля), сколько по части субъективных ощущений - дрожи, окоченения и дробного стука зубовного. Легкомысленная коллекция из советского ватинового спальничка (коричневого в желто-розовый цветочек), гэдээровской клеенчатой ветровки и связанного бабушкой свитера из деревенской шерсти оказалась слабеньким средством против сырого промозглого холода перевала Тюй-Ашуу. Вся ночь вспоминается мне как бесконечная череда коротких приступов тягучего нелегкого сна, соединенных периодами неодолимого замерзания наяву. Переход от сна к яви происходил так: посреди монотонной и малоподвижной сюжетной линии сновидений вдруг появлялось еще нечто, некий новый фон, новой обстоятельство, лишавшее сюжет сновидения выразительности, опустошающее его и выхолащивающее его содержание до нуля, а в конце концов превращающее само сновидение лишь в фон для этого нового обстоятельства, томительного и необоримого. И тут, наконец, сознание частично высвобождалось из-под длани Господней, удерживающей его по ту сторону ночного оцепенения, и вынужденно выныривало в темную холодную реальность, и еще спустя секунды приходило понимание: этот фон - зябкая необоримая дрожь во всем теле, терзающая биологическую сущность и заставляющая сущность эфемерную возвращаться к биологической вновь и вновь, дабы последняя не окочурилась бесконтрольно и окончательно. Дрожало все и везде, и только диву даешься - где, оказывается, у человека есть мышцы! В самых неожиданных местах: Кабы не такие холодные ночевки - жизнь бы прожил, а так и не узнал бы, ибо в мединститут поступать никогда не собирался: Известный обывателю "метод сибирских охотников" заключается в том, чтобы старательно напрягать и расслаблять имеющиеся в наличии мышцы спины. Да и руки можно тоже по всей их длине. Чувствуешь себя при этом Арнольдом Шварценеггером в позе "двойной бицепс спереди" (или как там это у качков называется), только лежа на спине. Поначалу организм, конечно, сопротивляется. Он еще не отошел от долгой задубелости, заиндевелости и заторможенности. Наши усилия первоначально разбиваются о небывалую монолитную прочность нашего же замерзшего эпителия. Сам себе противен. Но потихонечку решимость остаться по эту сторону добра и зла берет свое. Разнокалиберная дрожь постепенно отпускает, расходится куда-то приступами внутрь, рассасывается. Кое-где спина теплеет, становится податливой и послушной. Теперь попробовать расправить плечи... Так, так, вот вам, вот вам... И это получается. Прекрасно. Наконец, заключительный хит - вытянуть ноги. А вот это уже не так просто, на этом пути нас могут ожидать потаенные препятствия и совершенно непрогнозируемые выверты. Как-то: неожиданные судороги как последствия предыдущего трудового дня. И тогда придется в темноте сделать самому себе большие белые круглые удивленные глаза, наполненные резкой пронзительной болью и детским растерянным испугом. И пару секунд, злясь непонятно на кого, покусывать губы, чтобы не разбудить мирно спящего соседа: Итак, поочередно напрягаем нижние конечности в области ляжек. Конечности начинают опасно, предательски как-то ныть, готовясь вот-вот сорваться в безвыходный судорожный штопор. Демонстрируя приобретенные в походах выходного дня навыки, приходится обращаться с ними нежно и бережно, как авиатор Арцеулов со своим аэропланом. Наконец, вроде бы... Или нет... Или вроде бы... Вроде бы можно попытаться их разогнуть. Все! Полнейшее счастье. Раб своего замученного организма, я относительно комфортно вытягиваюсь на спине и лениво продолжаю телонапряжения по "методу сибирских охотников". Ничего не дрожит почти. Остается в который раз пытаться согреть ладони, засунув их под мышки, обхватив себя в припадке нарциссизма-самообожания, а потом - нет, не то! - откровенно запихнув отмороженные ладошки поближе к причинным местам, снова скорчившись калачиком. Вот тогда наступает, наконец, размягчение, потепление, секундное умиротворение, и этого оказывается достаточно, чтобы провалиться в новый виток хмурого серого сна с той же однообразной сюжетной линией, в которой вскоре снова возникнет тот самый зыбкий угрожающий фон наступающего холода. Одновременно то же самое, как потом выяснилось, исполнял и Главный. Мы одновременно мерзли в своих мешках, почти неподвижно - чтобы не разбудить друг друга. И оба при этом не спали. И так по новой. И раз двадцать за ночь. И каждый раз высовываешь нос наружу сквозь воротник свитера, шапку и капюшон спальника, чтобы глянуть одним глазком - не посерело снаружи, нет? Не закончилась ли бесконечная мерзлая ночь? Увы, непроглядная чернота внутри палатки и снаружи: К утру от этих циклических напряжений-расслаблений руки и спина ноют, как будто всю ночь гири ворочал. А когда по-настоящему посерело я, стыдно сказать, проспал. Проснулся оттого, что Главный бродил вокруг палатки, хрустя щебенкой под ногами и прерывисто вдыхал-выдыхал окоченевшей диафрагмой. Неудивительно что он про